Книга Гончар из Заречья, страница 17 – Анна Рогачева

И он уехал, оставив нас одних на краю мира, перед темным срубом, под невероятно высоким и безразличным небом. Щемящая тишина обрушилась с новой силой, теперь уже без прикрытия в виде обозных звуков.

Ярик прижался ко мне, его маленькое тело дрожало.

— Мам, тут страшно.

— Знаю, солнышко. Знаю. Но это теперь наш страх. И наш дом. Давай откроем его.

Ключ действительно оказался под скрипучей половицей крыльца. Он был холодным и ржавым. Замок в двери поддался со скрежетом, и створка, задевая за порог, распахнулась.

— Ну что, разведчик! Наша первая миссия - познакомимся с нашим новым домом.

Мы шагнули внутрь, и я зажгла лучину. Свет, живой и трепетный, заплясал по стенам, и дом начал медленно приоткрывать свою душу.

Я подняла свет к бревенчатым стенам. Они были темными, прорисованными. На рыжей от времени сосне, между трещин, как серебряные реки на карте, сияли тончайшие нити смолы - дом плакал слезами живицы, вспоминая тепло прошлых зим. В одном месте, у окна, я нашла врубленную в стену деревянную шпильку - на ней когда-то виделась занавеска. Кончик ее был аккуратно обточен ножом в виде маленькой шишечки. Красота. Просто так. Для себя.

— Видишь эту шишечку? - спросила я Ярика. - Ее кто-то вырезал долгим зимним вечером. Чтобы глазу было радостно. Значит, здесь жили не только чтобы есть и спать. Здесь жили, чтобы чувствовать.

Вдруг Ярик тронул мою руку.

— Мама, смотри! Птичка!

На потолочной матице, в самом углу, кто-то углем нарисовал неумелую, но трогательную ласточку с раздвоенным хвостиком.

— Да, птичка… - прошептала я, и в горле встал ком. - Знаешь, зачем? Чтобы счастье в доме водилось. Это, наверное, ребенок рисовал. Давным-давно.

Именно тогда, глядя на эту ласточку, я почувствовала первый приступ невероятной нежности к этому дому. И поняла, что уборка должна стать беседой. Возвращением блеска этим стертым доскам, оживлением этих стен.

В сенях, в старом сундучке, мы нашли запас чистого, хоть и грубого холста. Я порвала его на несколько больших лоскутов. Ведро воды из ручья уже стояло у печи, согреваясь. И наша уборка началась не с пола, а с глаз дома - с окон.

Маленькие слюдяные окошки были покрыты таким слоем пыли и паутины, что за ними был лишь тусклый, желтоватый свет. Я встала на лавку, смочила тряпицу и провела по слюде. Первый же взмах открыл полоску ослепительного, весеннего света. Ярик, стоя внизу, ахнул.

— Светлее стало!

— Так и есть! - рассмеялась я. - Давай вместе. Ты отдирай паутину по краям, а я буду мыть сердцевину.

Мы работали, и я запела первую, самую простую песенку-потешку, растягивая слова в такт движению руки:

«Совушка-сова,

Большая голова!

Ярик, увлеченный процессом, скоро подхватил мелодию, бормоча «большая голова» и старательно ковыряя ногтем засохшую грязь в оконной раме. Когда последняя грань слюды была протерта, в избу хлынул поток чистого, почти осязаемого света. В нём заплясали пылинки, которых мы раньше не видели, и они были уже не врагами, а соучастниками праздника. Всё в комнате - и грубая посуда на полке, и узлы на бревнах стен - вдруг обрело ясные, мягкие очертания.

— Теперь он на нас смотрит, - сказал Ярик, глядя в окно на просыпающийся лес. - А мы - на него.

Следующими пошли лавки. Мы сдвинули их на середину комнаты. Древесина под слоем серого налета оказалась светлой, медового оттенка.