Книга Предавший однажды, страница 30 – Анна Шнайдер

Невозможность освободиться.

И я в полной мере прочувствовала эту невозможность, посмотрев на Ромку. Он будто зацепил меня своим взглядом, невероятно тёплым и чуть ироничным, заставил замереть, не в силах отвернуться. И забыть, о чём мы вообще говорили. Я просто смотрела на Рому, ощущая, как меня будто бы втягивает внутрь его тёмных глаз — я словно была не человеком, а туманом, который постепенно рассеивался от солнечного света.

— Надя, — тёплые пальцы коснулись ладони и сжали её. Из глаз ушла ирония, сменившись грустью, и я опомнилась.

— Прости, — пробормотала, зажмуриваясь. Что за наваждение! И что Ромка теперь про меня будет думать?

— Тебе не за что извиняться. Я сам виноват — и вчера, и сегодня. Говорю же, надо было молчать и дальше. А я умудрился открыть ящик Пандоры и теперь стараюсь срочно закрыть его обратно.

Горячие волны проходили по моему телу только от одного голоса Ромки. Хотя нет — он ещё продолжал держать меня за руку. Не гладил, не сжимал — просто держал, и всё.

А я боялась открыть глаза. Вдруг открою — и меня опять унесёт в неведомые дали?

— Давай, доедай свою ватрушку. — Ромка отпустил мою ладонь, и я вновь испытала разочарование. — И будем возвращаться в офис. Ты только… не переживай и не смущайся больше, ладно? Всё по-прежнему. То, о чём я тебе сказал вчера, — оно ведь много лет было, но ты не знала.

— А теперь знаю… — пробормотала я.

— Знаешь, но это единственное отличие от всего, что было и раньше.

«Иногда этого хватает», — подумала я, но больше ничего говорить не стала. Открыла глаза и, не глядя на Ромку, впилась зубами в ватрушку, уже не выбирая бок посимпатичнее.

Надежда

Ящик Пандоры…

Рома всё верно сказал.

Вот живёшь ты себе, живёшь, и не задумываясь о чём-либо, потому что нет нужды. А потом слышишь всего пару фраз — и открываешь в себе абсолютно новое знание.

Оказывается, Рома всегда мне нравился. Не только как человек, но и как мужчина. Иначе моя реакция на его своеобразное признание была бы совершенно иной.

Вот как так? Если бы мне о подобном кто-то рассказал или я прочитала что-то такое в книге — не поверила бы. Уж за двадцать-то лет можно сообразить, разве нет? Рома ведь сообразил, и, как я понимаю, давно. А я ничего не понимала, пока он не сказал.

Я тупая?

В чём причина моей слепоты? В том ли, что я вся была в Косте и детях? А может, в том, что Рома никак себя не выдавал? Ни разу я не замечала ни жарких взглядов, намёков тоже не было. Да ничего не было, кроме дружеского общения и полнейшего взаимопонимания по рабочим вопросам! Но у Семёна со мной то же самое. Или… нет?

Задумавшись, я анализировала собственное отношение к обоим коллегам, с которыми много лет сидела в одной комнате и видела их по восемь часов пять раз в неделю, и пришла к выводу, что отличия всё-таки есть. Их сложно сформулировать, но они есть.

С Ромкой у нас было больше точек соприкосновения, и разговаривать с ним мне нравилось сильнее. По правде говоря, я даже любила те дни, когда Семёна не было в офисе… и сама не понимала почему. До недавнего времени — не понимала.

Мне всегда нравилось, как пахнет Ромка, — тогда как туалетная вода Семёна в некоторые чувствительные для женщин дни вызывала у меня раздражение и головную боль.

И, наконец, обнимать и целовать Ромку — не трудовая повинность для меня. Других коллег я чмокала по праздникам, потому что так полагается, и только Ромку — с удовольствием. Без задних мыслей, но тем не менее…