Книга Развод. Ты всё испортил!, страница 78 – Аника Зарян

Мама смотрит на него искоса, чуть заметно кивает.

— Я тебе толму принесла, картошку отварила с маслом, грудку в гриле, запеканку творожную, бульон, – начинает перечислять, виновато наклонив голову влево. – Не знала, что тебе можно, поэтому всё сразу принесла. А внизу всё отобрали. Сказали, нельзя тебя кормить.

И правильно сделали.

Люблю мамину стряпню, но о еде даже мыслей сейчас нет. Не чувствую голода.

Мама осторожно сдвигает край одеяла и медленно опускается на кровать.

Рассматриваю.

Щеки осунулись, под глазами темные круги стали еще темнее, растекаются вдоль переносицы.

Смотрю на её руки. Пальцы дрожат. Она ловит мой взгляд, сразу их в кулаки сжимает. Слабо так, неуверенно. Чтобы я не видел.

— Прости.

— Оффф.

И тихо, беззвучно плачет.

Не оплакивай меня, мам, я же не умер.

Папа вытаскивает из кармана сложенный платок, передает маме.

— Мам, – собираю все силы, чтобы спросить то, что меня мучает. – Ксюша знает?

Кивает.

— Знает, конечно. Ей первой позвонили, а потом уже она нам рассказала.

Да, конечно.

Она же супруга.

Пока еще.

— Приходила?

Качает головой.

— Только в первый день. Что ей тут делать, Карен джан? К тебе не пускали. А потом папа договорился, чтобы её не беспокоили звонками из больницы. Сам с врачами общался. А я каждый день приходила, сидела, ждала. Молилась.

Киваю. Логично всё.

Только внутри будто всё скручивается.

Раньше бы Ксюша не стала слушаться, даже если бы ко мне не пускали. Раньше приходила бы каждый день вместе с мамой. И молилась бы вместе с мамой.

Раньше.

В прошлой жизни.

— Дети?

— Дети со сватьей. Каникулы были, они детей к себе забрали. Карен джан, ты нас прости, мы им так и не сказали, что ты в больнице был. Пожалели.

И хорошо.

Мучились бы мои дети. Переживали. Вика бы плакала. Гера бы держался до последнего, конечно, но тоже бы потом расплакался. Хоть и мальчик, но еще ребенок. И если даже мне, взрослому идиоту, выть и рыдать хочется, что уж от них требовать?..

А Ксюша не приходила... И не потому, что с детьми была.

Дети-то с тещей были...

— Нора внизу ждёт, – продолжает мама. – Втроём не разрешили...

Папа молчит.

Смотрю на него, а он тоже. Разглядывает меня всё это время, хмурится и молчит.

Что, пап, разочаровал тебя твой лев?

Что ж, ты не одинок.

— Давай, сын, соберись. – Он будто мысли мои услышал. – Прогнозы хорошие, Бог от большой беды уберёг. Соберись.

А потом дверь снова открывается. Никого пока не видно, но я безошибочно узнаю – по запаху, который врывается в палату.

Мама оборачивается.

Папа тоже смотрит.

— Ларис, пойдем? – спрашивает.

Непривычно. Он раньше никогда не спрашивал. Он вообще вопросительные предложения нечасто использовал. Только командами. Как и подобает главе семьи.

Мама кивает.

— Я узнаю, что тебе можно, и принесу завтра, родной мой.

Подходит, наклоняется, прижимается теплыми губами ко лбу, берет в руки мою ладонь, гладит.

Отпускает нехотя.

Они выходят.

Ксюша заходит.

— Слава Богу, Карен, – произносит с улыбкой. И от того, как она на меня смотрит, тугой узел внутренностей расслабляется, и я снова начинаю дышать.

Подходит ближе. Придвигает стул, садится. Втягиваю носом её аромат. Свежесть, цветы, весна. Моя весна... Весна, которую я могу потерять.

— Испугалась? – спрашиваю почему-то. Глупо, но мне важно знать, что у неё еще есть ко мне хоть какие-то чувства.