Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 70 – Магисса

Она поставила его на пол, нажала кнопку. Яркая, идеально ровная красная линия прочертила стену, пройдя точно по краю гипсокартонного короба. В наступившей тишине (рабочие, почуяв назревающий конфликт, притихли) эта линия кричала громче любой истерики. Она была безупречно горизонтальной. А край потолочной ниши, который должен был ей соответствовать, предательски уходил от неё вниз. Сначала почти касаясь, а через три метра — отступая на добрый палец.

— Геометрия, — сказала женщина, и голос её был холодным, как сталь её лазера. — Школьный курс. Параллельные прямые в евклидовом пространстве не пересекаются. А у вас — пересеклись. Отклонение от горизонтальной оси на данном участке составляет четырнадцать миллиметров. Она подняла на меня свои серые глаза. — Мои шторы, которые я буду кроить с допуском в один миллиметр, будут висеть по закону всемирного тяготения. То есть, строго вертикально. А ваш потолок — по законам вашего разгильдяйства. В результате между краем портьеры и потолком образуется клиновидная щель, которая будет видна даже с вертолета. Она сделала паузу. — Стоимость тканей для этого окна, которые уже заказаны и оплачены, — около полумиллиона рублей. Стоимость моей работы — еще сто пятьдесят. И вся эта инвестиция в шестьсот пятьдесят тысяч будет выглядеть как дешевая тряпка на кривой палке из-за вашего брака. Это акт о несоответствии. Переделывайте.

Я стоял и молчал. Меня только что размазали по стенке. Не криком, не эмоциями. А фактами, цифрами и логикой. Языком СНиПов и сопромата. Эта женщина не была «говоруном». Она была «делателем». Она была из моей касты.

Я молча подошел к стене. Достал из кармана свою старую, проверенную рулетку. Приложил. Прищурился, глядя на цифры, подсвеченные красным лучом. Четырнадцать миллиметров. Как в аптеке. Внутри боролись два чувства. Первое — звериная злость на своих мастеров-идиотов, которые вчера торопились домой и «сделали на глаз». Второе — острое, почти болезненное уважение к этой женщине. Я не встречал таких. Никогда.

Я повернулся к Жоре, который стоял с открытым ртом, как и вся бригада. — Жора! — рявкнул я так, что пыль с потолка посыпалась. — Ломай этот короб к чертовой матери! Весь! И вызови сюда этого рукожопа, Андрюху, который его вчера лепил. Чтобы через час был здесь. Будет переделывать. За свой счет. Ночью. Но чтобы к утру здесь была идеальная плоскость. Понял? — Понял, Слава, — кивнул Жора, и в его глазах читалось сочувствие не ко мне, а к несчастному Андрюхе.

Я снова посмотрел на женщину. Она спокойно, без тени триумфа на лице, складывала свой инструмент. Движения были выверенными, экономичными. Ни одного лишнего. — Замеры потом сделаете, — сказал я хрипло. — Когда мы тут вам ровную вселенную построим. — Я подожду, — ответила она.

Она села на подоконник, достала из портфеля блокнот и начала что-то в нем чертить. Она не смотрела на нас. Она не упивалась своей победой. Она просто ждала, когда ей предоставят качественное рабочее пространство. Я отошел в угол, достал сигарету. Закурил, хотя давно бросил курить на объектах. Рабочие начали с грохотом ломать гипсокартон, матерясь вполголоса. А я стоял и смотрел на неё.

Как её зовут? Сколько ей лет? Откуда она взялась? Она сидела у окна, и свет падал на её профиль. Лицо уставшее, но не сломленное. В нем была порода. Была структура. Я вдруг подумал о ней в своих терминах. Фундамент. Крепкий, железобетонный. Несущая конструкция. Без трещин, без декоративной штукатурки, скрывающей пустоты. Всё по-честному. Всё на виду. Скроена крепко. Без лишних ниток. Идеальный шов.