Книга Муж моей подруги, страница 38 – Мила Младова

Я сажусь, разглаживая юбку на бедрах.

За спиной Алексея Борисовича в окне виднеется идеальный прямоугольник голубого неба. Его стол завален бумагами, компьютерными распечатками, конвертами из плотной бумаги, ручками, памятками.

Он начинает говорить:

— Мне очень жаль, что приходится говорить Вам это, но у Вани…

Мне всегда нравилось наблюдать за штормами, обрушивающимися на Сочи. Я покидала тепло дома, чтобы отправиться на пляж, где я стояла, наблюдая, как волны вздымаются и разбиваются о берег, сердито ревя. Ветер налетал на меня, отбрасывал назад, чуть не опрокидывал. Шум и безграничная мощь завораживали и возбуждали. Я стояла и смотрела на бушующую стихию, засунув руки в теплые карманы. Из носа текло, глаза слезились, лицо было мокрым от соленых брызг. Зубы стучали, а тело тряслось, как флаг, развеваемый штормом. В конце концов мне становилось так холодно, что я заставляла себя повернуться спиной к морю.

Но последние пару лет шторма обрушивались на Сочи с неожиданной силой. Два года подряд стихия становилась беспощадной и неконтролируемой.

Сейчас, когда я сижу и слушаю этого доброго и красноречивого доктора, мне кажется, я чувствую, как мой стул дрожит подо мной. Я знаю, что нахожусь на самом краю своей жизни. Я сжимаю подол своей юбки. Невидимая волна, поднимается и обрушивается на меня, утягивая в свой холодный клубящийся мрак.

— Муковисцидоз, — говорит Алексей Борисович.

Его губы продолжают шевелиться, но почему-то слова не доходят до моих ушей. Теперь я знаю, почему у меня случались приступы тревоги. Все это время мое тело предупреждало меня. Я сижу совершенно неподвижно, но чувствую себя так, словно барахтаюсь в густой воде, которая шумит у меня в ушах и заставляет вселенную наклоняться. Меня тошнит.

— Наследственный генетический дефект… от обоих родителей.

Его слова проплывают мимо меня, как рыбки, которыми Ваня восхищался в аквариуме. Что обычно говорят? Дети расплачиваются за грехи отцов? Как насчет грехов матерей? Ваня вынужден расплачиваться за грехи своей матери.

Ваня, думаю я, Ваня. Боже мой. Что я наделала?

Июль 2014 года

В конце июля, почти через три месяца после рождения ребенка, я отправилась в редакцию газеты. Прошло много времени с тех пор, как я была там в последний раз. Недели. Месяцы. Возможно, почти год. По мере того, как рос тираж газеты, рос и ее штат. Теперь я писала статьи лишь изредка, в экстренных случаях.

Я глубоко вздохнула и толкнула входную дверь. Комната была наполнена шумом и гвалтом, которые резко оборвались, когда Оля Григорьева закричала:

— Юля!

Перестук пластиковых клавиш компьютерной клавиатуры прекратился. Люди поднимали на меня глаза, удивленные моим появлением, как будто я была призраком. Карина Габидуллина была единственной, кто продолжал работать.

— Как ее звали? — спросила она человека на другом конце провода.

Я сделала укладку, накрасила губы. Мой желтый сарафан в цветочек сидел на мне свободно, но он мне шел. Тем не менее большинство сотрудников не знали, как ко мне подступиться.

— Я просто заскочила на минутку повидаться с Максимом, — бодро объявила я.

— Он в своем кабинете, — ответила Оля.

— Я знаю дорогу.

Я улыбнулась ей и уверенно прошла мимо.

Я постучала и вошла в кабинет Максима, и, оказавшись в комнате, плотно закрыла за собой дверь.