Книга Запретная для авторитета. Ты будешь моей, страница 21 – Мила Младова

— Большинство считает, что люди не рождаются социопатами, что ряд факторов заставляет их стать такими, — продолжил Литвинов. — Я тоже так считаю. Мне всегда было интересно, могут ли они перестать быть социопатами. Когда-то они были — по крайней мере в какой-то степени — вполне нормальными людьми. Что-то изменило их. Могут ли они измениться обратно? Если обычные люди могут измениться, то, возможно, и они тоже могут. Поначалу Андрей Калинин с удовольствием давал интервью и рассказывал о своем прошлом. Ему нравилось внимание. Ему нравилось будоражить других заключенных. Его бросали в одиночку много раз.

Для меня ничего нового в этой информации не было. Вместо того, чтобы что-то комментировать, я сосредоточилась на своем кексе.

— Но потом появились вы с мамой, и он изменился — или изменилось его поведение. Он отказывается от интервью или не делает ничего, что могло бы привлечь внимание к его имени, и он сделал это, чтобы защитить вас от лишнего внимания. Охранники говорят, что он вежливый и спокойный. Они говорят, что он соблюдает устав и не поднимает шума. Он не рассылает письма другим поклонницам, которые признаются ему в любви, что говорит о его преданности вашей матери.

Он сделал паузу, и я поняла, что он ждет моих комментариев. Я промолчала.

— Не знаю, изменила ли его семья или нет. Факт остается фактом: по крайней мере, он принял решение стать другим. И я должен спросить себя, что есть такого в вас и вашей матери, что убийца-социопат так сильно привязался к вам?

Этот вопрос я задавала себе несколько раз. И никогда не находила ответа.

— Полагаю, у вас есть теория, — сказала я, откусывая еще один кусочек от кекса.

— Уверен, что вы видите связь между вашей матерью и его собственной. Они обе оказались в трудном положении. Но одна заботилась о своем ребенке, а другая пренебрегала им, подвергала опасности. Возможно, Екатерина, будучи той самой матерью, о которой он мечтал, успокаивает в нем злого, нелюбимого ребенка. Или, возможно, он видит в ней часть себя — если мои исследования не ошибочны. Они оба жертвы насилия, оба не приняты обществом такими, какие они есть, и оба по-своему ущербны. Возможно, дело в чем-то другом. Не поговорив с вашей матерью и не узнав об их отношениях, очень трудно прийти к какому-либо выводу.

Покончив с кексом, я вытерла салфеткой крошки с пальцев и рта.

— Она не хочет с вами разговаривать, так что вам придется довольствоваться теориями.

— Что касается ваших с ним отношений, Агата, то их тоже трудно понять до конца. Изначально я предполагал, что он считает себя достойным быть отцом, потому что вас обоих отверг один из родителей. Я предположил, что он защищал вас так же, как хотел, чтобы кто-то защитил его — что он в каком-то смысле исправляет ошибку. Андрей, в конце концов, ищет справедливости.

— Но вы больше так не думаете?

— То, как он говорит о вас... это слишком по-отцовски, чтобы быть чем-то настолько банальным. Это нечто большее. В его жизни никогда не было никого, кого нужно было бы защищать, о ком пришлось бы заботиться. Не было никого, кто полагался бы на него в любом смысле этого слова. Без связей люди могут чувствовать себя отрезанным ломтем. Как будто у них нет ценности или причины для существования, — он сделал паузу, его глаза сузились. — Потом с ним случились вы. В детстве вы были уязвимы и не могли позаботиться о себе. Впервые Андрей был кому-то нужен. Маленькому человеку, который теперь полагался на него. Став его дочерью, я думаю, вы дали ему... цель, скажем так? Причину для существования. По идее, он должен испытывать к вам эгоистичную любовь. Но это не так. Андрей заботится о вас ровно настолько, насколько он вообще способен заботиться о ком-то. Его «роль» в жизни теперь не «мститель», а «отец». И это действительно заставляет меня задуматься, сможет ли Андрей жить нормальной жизнью. Жизнью, в которой не было бы навязчивого желания причинять боль. Жизнью семейного человека.