Книга Запретная для авторитета. Ты будешь моей, страница 17 – Мила Младова

Герман нахмурился.

— Значит, его главная цель — это ты.

— Если он действительно пишет книгу, о которой говорил мне, то его должен больше интересовать разговор с мамой. Литвинов сказал, что Андрей — образцовый заключенный, благодаря маме, и он считает, что именно она поддерживает его в стабильном состоянии и даже в какой-то степени «исправляет» его. И я каким-то образом помогла ей в этом.

— Может так и есть.

Да, но мне не хотелось об этом думать.

— Еще Литвинов считает интересным, что я встречаюсь с тобой — с кем-то, кто, по его мнению, как и Андрей, эмоционально закрывается, — я ожидала, что Герман обидится на то, что его упомянули в одной связке с социопатом, но он был слишком занят тем, что задумчиво смотрел на меня.

— Тебе не нравится думать, что ты оказала положительное влияние на Андрея, — почувствовал он.

Инстинкт подсказывал мне, что нужно промолчать и просто пожать плечами, но на этот раз я так не поступила. Мы договорились, что у нас отношения. А люди в отношениях обычно открывают то, что раньше бы скрыли.

— Нет, не хочу.

Он наклонил голову.

— Почему это тебя беспокоит?

— Кому понравится думать о каких-то теплых чувствах социопата-убийцы?

В проницательных глазах Германа мелькнуло что-то мягкое.

— Это не значит, что с тобой что-то не так.

Не было ничего удивительного в том, что он докопался до самой сути вопроса. Я осушила свой бокал.

— С самого детства мама говорила мне, что не сможет жить без меня. И я знала, что она имела в виду именно то, что говорила. Понимала, что она настолько хрупкая, что я ей нужна буквально так же, как кислород для дыхания. Уверена, она думала, что это должно было заставить меня почувствовать себя любимой. Но так не случилось. Это ощущалось как груз, причем непосильный. — я провела рукой по волосам. — Это ужасно, особенно для ребенка, знать, что эмоциональная стабильность другого человека зависит от тебя. Разве это неправильно, что иногда я на самом деле благодарна за то, что у нее есть Андрей, чтобы кто-то еще разделил со мной это бремя?

— Это не неправильно. Это по-человечески, — Герман обогнул стол и повернул мой стул так, чтобы я оказалась лицом к нему. Он устроился между моими бедрами и положил на них руки. — Я не могу себе представить, как это тяжело — иметь в своей жизни человека, до которого ты никогда не можешь достучаться. И я уверен, что еще тяжелее, когда этот человек сделал выбор, который осложнил вашу жизнь так, что другим и не снилось. Было бы не так плохо, если бы ты могла ее ненавидеть, но ты не можешь.

Я кивнула.

— И кто я такая, чтобы осуждать ее за это? Я и сама иногда живу в своем собственном мире, так ведь? Когда я пишу, я отправляюсь туда, где все под моим контролем. Туда, где нет реальности. В место, где я в безопасности. В каком-то смысле это должно быть относительно похоже на то, что делает мама.

— Это другое, и это не единственная причина, по которой ты пишешь книги. Ты объясняла, что пишешь, потому что должна писать — это почти неотъемлемая часть твоей личности. Писательство служит бегством, да, но только временным. Ты возвращаешься. Ты выбираешь жить в реальном мире. Она так уже не может.

Я перевела взгляд со своих рук на него.

— Это странно.

— Что?

— Вести с тобой такие глубокие разговоры. За очень короткий промежуток времени мы прошли путь от животной похоти до... этого — серьезных разговоров. Мы прямо-таки несемся на крыльях прогресса.