Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 19 – Tommy Glub

Но мое внимание выхватывает одну важную деталь: свежий шрам на боку, аккуратный, будто от хирургического вмешательства. В памяти моментально всплывают недавние новости о покушении на одного из кандидатов в депутаты. Тогда все СМИ шумели, что кто-то выстрелил на избирательной встрече, но подробности замалчивали. Я лихорадочно пыталась связаться с Сергеем, но он словно испарился, и я не нашла подтверждения, что это был он. Теперь же вижу этот след — не дающий усомниться, что тогда он какое-то время был на волосок от смерти. И почему-то в груди сжимается болезненная судорога, будто непрошеное беспокойство о нем все еще тлеет.

— Что-то не так? — спрашивает он, поймав мой взгляд. Голос звучит буднично, но в глубине стальных глаз вспыхивает крохотная искра настороженности, будто в ночи мелькнул отблеск лезвия.

— Все хорошо, — отвечаю, заставляя себя смотреть в сторону. Смаргиваю непрошенные мысли, как крошки со скатерти, и, чтобы скрыть дрожь пальцев, поправляю ложку у его тарелки. — Ужин готов.

Свет лампы над столом струится теплым янтарем. На подоконнике горят свечи. Он любит запах аромасвечей и потому каждый вечер их зажигает. Мы едим почти молча: вилка стучит о тарелки, нож шуршит по жареной корочке курицы, и эти звуки кажутся громче моего сердцебиения. Я краем глаза скольжу по его плечам, по тонким хлопковым штанам. Все еще шикарный. Шикарный и чужой.

Когда Сергей доедает, он отставляет тарелку, лениво откидывается на спинку стула. Деревянная спинка тихо поскрипывает, будто вздыхает вместе с ним. Его пальцы медленно проводят по шее, он устало выдыхает.

— Когда следующая поездка в больницу? — спрашиваю как можно небрежнее, делая вид, что просто волнуюсь о здоровье сына. Пытаюсь придать голосу мягкость, но в груди скачет беспокойный воробей: если мы поедем в город, это может стать моим шансом сбежать. Единственный за много недель до или после…

Он щурится, с минуту рассматривая свой бокал с вином.

— Через неделю, — отвечает наконец, выпив глоток сухого красного вина. — День, время — уточню. Но не раньше. Мне нужно устроить день рождения, сроки позволяют, — добавляет с легкой издевкой, точно проверяя мою реакцию.

Я вздрагиваю, будто по коже провели холодным пером. День рождения Шахова… Тот, что когда-то планировала до мелочей: воздушные фонарики, домашний торт, плейлист наших песен. Кажется, прошла целая жизнь после… Теперь это словосочетание звучит глухо, как удар камня о закрытую дверь.

— Понятно, — шепчу, глядя в тарелку, где остывшая подливка медленно растекается по посуде. Напряжение стягивает плечи жесткой повязкой.

Через два дня праздник, через неделю — больница… Это шанс! В груди звенит адреналин.

Осталось потерпеть.

Я поднимаюсь, собирая тарелки; посуда цокает о мрамор, и этот звук будто ставит точку в разговоре. Из-за плеча чувствую его взгляд — тяжелый, оценивающий, как будто он примеряет мои слова на вкус. Несколько долгих секунд он остается за столом, локоть небрежно лежит на столешнице, а полотенце, брошенное на шею, смещается, оголяя еще сантиметр шрама.

Но слов больше не говорит. Лишь медленно встает, гладит полотенце, будто приглаживает его, и уходит, оставляя за собой шлейф прохладного запаха геля для душа — горький бергамот и ель после дождя.