Книга Сделка, страница 22 – Лисса Джонс

— Ну что, уже лучше? – Кай заходит в гостиную, переодетый в домашние коричневые шорты и бежевую футболку. Мокрые волосы растрепаны, и он похож на домовёнка Кузю.

— Да, – я и правда перестала чихать, – спасибо тебе.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что его, парня в рваных джинсах и берцах, не слезающего с мотоцикла, сравнили с самым милым мультяшным героем?

— За что, Вась? – Кай плюхается рядом, а я на всякий случай ставлю кружку на столик. – За банку мёда с молоком? Так это курьер привез. А шмотки сушит батарея, я лично с утюгом не стою.

Снова оказываюсь прижата к теплому боку.

— А где?.. – Наверное, это не очень красиво прозвучит, и я запинаюсь на вопросе. Перестраиваюсь на ходу. – Ты обещал рассказать про Destruction. И немного о себе.

— А что ты хочешь знать? – Кай включает Вуншпунш.

Успокойся, расслабь свои пальцы и отпусти уже эту тряпку, Василиса.

— Как получилось, что ты живешь один в огромном доме? Ты же закончил универ в июне, да?

Знакомая с детства песня про формулу двойного зла так и подначивает подпеть.

— Окей, я понял. По биографии, значит, пробежимся. Предупреждаю, у меня не такая идеальная семья, как у тебя.

Я не смогла рассказать ни о смерти мамы, ни о папиной депрессии. Делилась только детскими воспоминаниями, но он прав. Моя семья была идеальна.

— Так, еще я буду материться. И… Если честно, не знаю, с чего начать. Можешь задавать вопросы?

— М-м… Расскажи о маме. Как её зовут? Или про отца что-нибудь.

— Про мать, значит. – Кай хмыкает. Слово «мать» в его исполнении неприятно режет слух. – Моя мать просто эталонная шлюха.

Сплюнутое.

Брошенное.

Резкое.

Болезненное.

Эти слова ощущаются так, словно мне с размаху дали пощечину.

Я молчу. Как и Кай. Признание зависает в воздухе наточенным клинком, готовым опуститься на его голову. Понимает ли он, каким уязвимым выглядит в этот момент?

Не знаю. Не знаю, но сердце щемит от его слов и выражения лица, лишенного уже привычной улыбки. Про маму так нельзя, но я… Я ведь совсем ничего о нем не знаю.

Моя мать – шлюха. Моя. Мать. Шлюха.

Неправильные, невозможные слова набатом звучат в голове. Как же он презирает эту женщину… Собственную маму. Маму.

— Своего первого ребёнка она родила в восемнадцать. – От глухого, сухого голоса мне не по себе. Это не его голос. – О её жизни тогда я ничего не знаю. Знаю, что моего папу она охмурила, когда брату было уже десять. Точнее… Она залетела мной. Развела на брак. Отец принял её первого ребёнка и признал меня. Когда мне было лет десять, она бросила всех нас ради очередного оленя с кошельком больше. После смерти отца она периодически кидает мне на счет бабки и присылает смс с поздравлениями на Новый год и День рождения. О папе…

Он прочищает горло, откашливается, и голос смягчается подобному тому, как смягчаются голоса больных ангиной после меда и молока.

— Отец умер, когда я учился в старшей школе. Сгорел от рака в пятьдесят семь. Он был архитектором. Суперкрутым архитектором, вообще-то, и суперкрутым мужиком. Знаешь, никогда не понимал, как такой, как он, мог купиться на мать. Он был трудоголиком, прожившим последние дни на работе, но вырастил меня и брата. – Смешок на миг прерывает рассказ. – Витя вообще стал его гордостью.

Кай замолкает. А я не шевелюсь. Нужно пару секунд, чтобы переварить услышанное. Витя. Значит, их двое. Здорово, наверное, иметь старшего брата. Защитника. Опору. Кого-то, кто тебя понимает и не осудит, чтобы ты не натворил.