Книга Соткана солью, страница 95 – Полина Раевская

И именно это, прежде всего, я буду помнить и транслировать миру, как бы пафосно это ни звучало. Потому что я, блядь, скорее соглашусь на проплаченный бой, чем позволю куску говна иметь хоть какое-то отношение к моей жизни. Так что давай уже закроем эту тему, много чести для всякой хуйни.

Он отворачивается к плите, а я смотрю на широкий разворот плеч и понимаю, что до дрожи и сжимающего сердца хочу обнять этого гордого, сильного мальчика, который ничего не забыл, но стойко и упрямо не позволил себе сломаться.

Шаг, второй…

Я даже не задумываюсь, что делаю и какую черту пересекаю. Просто прижимаюсь всей собой к напряженной спине, обхватываю крепкий торс и, уткнувшись носом между лопатками с мощными, хорошо развитыми, трапециевидными мышцами, жалею того ребенка, что видел столько боли от человека, который должен быть главной опорой и защитой.

Богдан на мгновение замирает, а потом кладет теплые руки на мои, сцепленные в замок на его поясе, и нежно поглаживая, иронизирует:

— Ну, хоть какая-то польза от этого дерьма. Если бы знал, Капустка, что ты падка на слезливые истории, поплакался бы сразу.

— Да ну тебя! – смутившись, хочу отстраниться, но Красавин не позволяет.

— Все-все, молчу, давай постоим так чуть-чуть. Какие у тебя крохотные ладошки.

— Это просто ты большой, – выдаю, не подумав, и, конечно же, мне тут же прилетает насмешливое:

— О, да, детка, я большой. Проверить хочешь?

Я закатываю глаза. Богдан сдвигает мою руку до резинки сидящих на бедрах шорт и все, приплыли. Иронии, как не бывало. Чувствую ладонью его подрагивающий, каменный пресс, жар его тела и меня бросает в сладкую дрожь от внезапно нахлынувшего ощущения интимности происходящего, однако я не пасую. Смущаюсь только, как девочка, но звучу вполне себе скучающей, пресыщенной стервой:

— Ну, и чего замер? Продолжай, вдруг там и время не на что тратить.

У Богдана вырывается смешок. Засмеявшись, он поворачивается и дразняще тянет:

— Ая-яй, а такой приличной казалась. И где теперь скромная Капустка, м? – он смотрит мне в глаза с тем разгорающимся, первобытным огнем, который не спутаешь ни с каким другим и, проведя костяшками пальцев по моей щеке, проникновенно шепчет севшим голосом. – Что, нечего сказать?

— Ну, почему же, – отвечаю также едва слышно, завороженная этим обоюдным, катасторофически пьянящим влечением, разлившемся подобно нефти в океане, уничтожающим всякую мало-мальски разумную мысль, иначе не объяснить последовавшую, кокетливую остроту в моем исполнении. – Будем считать, что я только что почтила ее скоропостижную смерть минутой молчания.

Богдан, засмеявшись, обхватывает мое лицо и наклоняется, чтобы поцеловать, но в миллиметре от губ замирает.

— Блядь, эта пневмония!

Он с шумом втягивает воздух и, тяжело сглотнув, проводит большим пальцем по моим губам, который я тут же прикусываю и, глядя в потемневшие глаза, провожу по солоноватой подушечке языком, чувствуя, как во мне под этим алчущим, вспыхнувшим взглядом просыпается что-то такое незнакомое, дерзкое, жаждущее.

Надавив, Богдан проталкивает палец чуть глубже мне в рот, и я позволяю. Обхватываю его губами и начинаю медленно посасывать, лаская языком и продолжая пристально смотреть в глаза.

Я не знаю, почему из меня лезет эта пошлость, но она лезет, сочится из каждой поры и требует свое: соблазнять, дразнить, бросать вызов и доводить до предела, чтобы дышал вот так прерывисто, едва сдерживая желание, жрал дикими глазами и шептал хрипло: