Книга Соткана солью, страница 110 – Полина Раевская

— Что я здесь делаю? – отбрасывая окурок, вкрадчиво интересуется Красавин и поднявшись с этих дворовых кортов, пружинистой походкой идет навстречу. – Да вот, все пытаюсь подружку твою рассмотреть, но что-то никак.

Он подходит вплотную, обдавая меня запахом сигаретного дыма, алкоголя и бешенства, и мне совершенно не нравится эта смесь.

— Послушай… – хочу все объяснить, чтобы как-то снизить градус напряжения и разрешить ситуацию мирным путем, хотя меня, если честно, ломает это делать. Гордость и обида требуют свое. И, к сожалению, получают…

— Нет, это ты послушай! – обрывает меня взбешенный Красавин, угрожающе нависнув надо мной и сверля разъяренный взглядом. – Ты охуела? Я, блядь, кто по-твоему? Куколд какой-то? Думаешь, если я терплю твою ебанутость, то и такую хуйню проглочу?

От этого пренебрежительного тона и последней фразы, в груди все сжимается, Перед мысленным взором снова на повторе мексиканочка и скользящий по ее губам палец самодовольного Красавина, и все – забрало падает. Знакомая, даже привычная боль моментально, на рефлексе трансформируется в злость, кривящую губы в ядовитой усмешке.

— А что такое? Хуйню должна глотать только я? – язвлю, задрожав от вспыхнувшей ярости и многолетней, накопленной обиды.

— Что?

— То! Не нравится? Задела твое самолюбие?

Да, меня несет. Красавин в общем-то не виноват, что мне столько лет изменяли, но он виноват в том, что я снова ощутила это горькое, мерзкое чувство собственной незначительности, неважности, когда об тебя вытирают ноги, даже не скрываясь.

— Ты гонишь щас или че, я не пойму? Ты мне, сука…

— Я тебе не сука, щенок! – толкнув его в грудь, повышаю голос, но Богдан тут же перехватывает мои руки, резко разворачивает к себе спиной и, толкнув к перилам террасы, нагибает над ними. – Что ты творишь? – задохнувшись от возмущения, вырывается у меня доведенное до точки кипения, когда он, прижавшись пахом к моей заднице, заламывает мне руки, сцепив за спиной и удерживает за шею в согнутом положении, будто арестантку.

— Я тебе говорил уже, – опаляет горячим дыханием, склонившись надо мной и прижимая всем весом к деревянным перилам, отчего меня пробивает жаром, болью и еще большей яростью. – Еще раз услышу “щенок” в таком контексте, и ты сотрешь коленочки на своем газончике под щенком! Поставить тебя раком перед твоим трусливым долбоебом?

Он вплетает пальцы в мои волосы и сжав, вздергивает вверх, заставляя посмотреть в сторону все еще не уехавшего и чего -то высматривающего Анри. Я же с ужасом пытаюсь представить, как наша поза и вообще все происходящее выглядит со стороны. Если бы не темнота и вьющийся по веранде плющ, наверное, ужасно и дико.

— Смотри, стоит и выжидает. Наверное, когда тебя изнасилуют или убьют, – прислонившись щекой к моей щеке, шепчет Богдан с презрительной усмешкой. – Тебя вставляют такие убогие мужички, детка? Такое ты не стыдишься показывать людям?

Этот вопрос с явной нотой уязвленности откликается во мне удивлением. Я ведь даже думать не думала, что его – этого самоуверенного, борзого мальчишку, прекрасно-осознающего, что он десять из десяти, – могут посещать такие мысли, и что он так интерпретирует мое желание не светиться.

На мгновение вспыхивает чувство вины и желание все объяснить, но Красавин крепче сжимает пальцы, и боль становиться ощутимой.