Книга Останусь пеплом на губах..., страница 40 – Анель Ромазова

Сижу и вглядываюсь, как эту пыль разносит по ветру. В абсолютном опустошении беру запечатанную бутылку и приложившись к горлышку, жадно пью. Прохладная влага исцеляет обожжённую гортань. Как-то относительно успокаивает внутренне.

День жуткий, и как в насмешку на чистом небе ярко светит солнце. На улице свежо, вот только с прогулкой не заладилось. Кладбище ведь не то место, где хочется пройтись и задержаться, наслаждаясь видом зелёных аллей.

Озираюсь по сторонам, подмечая, что в беспамятстве выскочила непонятно куда. После уже с туманом в глазах смотрю на мужчин, облагораживающих чью-то могилу.

Деревянный крест убран в сторону. Они возятся с памятником, обложив внутри оградки почву для газона. Цапнув мой почти невидящий взгляд, решают, что нуждаюсь в простецкой беседе.

— Парнишке вот, марафет наводим. Молодой совсем. Восемнадцать лет. Жить, да, жить. Родителям не нужен был. Крест сляпали и не появлялись. Здесь бурьяном всё по пояс заросло. Мы пока выпололи, семь потов сошло, но деньги-то хорошие заплатили, грех жаловаться. Заказчик хоть смурной и разрисованный весь, но раскошелился. Видать, родственник какой Максима этого, — разъясняет, не отрываясь трамбует песок в подложке.

— Антоныч, харе. И без тебя тошно с утра до вечера на эту срань смотреть, — возмущается напарник, обливая красное от усилий лицо водой из бутылки.

— Что поделать, Рябуш, молодые жить должны, а они вон. Штабелями ложатся, землю удобрять. Тошно, может, и тошно, но кто кроме нас в последний путь проводит. Как бы мы ни жили, все здесь окажемся, а на том свете, света, может, и нет, — удручает философия, но мудрости в ней не отнять.

Двигает мной что-то из вне, присмотреться к фотографии на сером гранитном камне.

Максим Осокин…Максим…Макс…

Зажимаю ладонью рот. Истерика буквально до тошноты выворачивает желудок.

Улыбчивый парень на фото, тот самый мальчишка, который должен сейчас быть с Ванечкой. Мизерная надежда ухает по рёбрам вниз. Бьётся с хрустальным звоном и ранит. Разбивая в кровь и кашу все внутренности.

Вязкая прострация топит. Меня нет ни там, ни здесь. Междумирье то же самое чистилище. Проходишь за секунду, но ощущаешь эти муки вечностью. Они разлагаются, гноятся, пока не сжирают твоё нутро без остатка.

Острый скальпель с символом бесконечности на рукояти вонзается под кожу не переставая. Даже искромсав в тряпье, продолжает искать за что бы зацепиться. Со свистом замахивается. Рассекает без сожалений, потому что им управляет сила, питающаяся страданиями. Сколько бы она их ни получила, будет мало. Ненасытная утроба просит ещё и ещё. Я донор, а врезавшаяся в сердце мучительная боль, как паразит питается мной и растёт. Всё больше, больше…больше.

Терплю, сжав зубы. Выживаю. О том, что когда-то отпустит, вовсе не мечтаю.

Вжав локти в колени, сдавливаю виски. Будто пассажир самолёта, терпящего крушение, пытаюсь сгруппироваться и получить как можно меньше повреждений при падении.

Путаю шорох шагов с шелестом листвы, но ощутив на своём плече давление большой ладони, испуганно ахаю. Затем с безграничным упрямством возвращаю свой несуществующий мир на место.

Сначала передо мной на землю падают туфли. Они мешали мне бежать. Я их сняла, а подобрал и следовал за мной по пятам, никто иной, как Давлат. Протягивает на одном пальце мою сумочку, подцепив за короткую перемычку.