Книга Агент: Ошибка 1999, страница 57 – Денис Вафин

А Антон перерезал ему семь пар проводов. И попил с ним чай. И сказал «спокойной ночи», и это было правдой — он действительно хотел, чтобы ночь у Николая Ивановича была спокойной. Как будто это что-то меняло.

Он отряхнул колени, вышел из двора, повернул в переулок. Шёл ровным шагом, не быстро, не медленно, человек идёт домой поздно ночью, ничего такого. Сумка на плече. В кармане обрезки медных проводов, бесполезные, но выбросить не мог — улика. Перед метро надо будет выкинуть в урну, завернув в газету. Антон подумал об этом привычно, деловито — как о бэкапе, который надо стереть. И подумал, что стал слишком быстро привыкать к таким мыслям.

Где-то уже начиналось то, чего он не видел и не мог посчитать. Ночь ещё держалась нормальной, но в ней уже сидела поломка — не законченная, не чистая, с каким-то неправильным живым остатком внутри.

А Антон шёл переулком. И в голове — одна мысль. Та самая, от которой он отмахнулся четыре часа назад.

Я не тронул деда. Почему-то это важнее, чем провода. Я не знаю почему.

Но сейчас Антон просто шёл. Метро скоро закроется — последний поезд в час, он успевал. Если не успеет — пешком до Чертаново часа два. Это было бы глупо. Но Антон поймал себя на том, что ему всё равно. Несколько почти нормальных ночей стёрлись за четыре часа в подвале, и тело снова было тем же тяжёлым, ватным, привычным — телом человека, который не высыпается и не высыпается и не высыпается, и перестал верить, что бывает иначе.

Он шёл и нёс с собой запах меди на пальцах, тепло чужого чая в животе и одно тихое слово, которое калькулятор записал в свой журнал и не стал исправлять.

Сквозь потолок: радио. Голос диктора. Глухой, далёкий, через бетон и трубы.

«…в Басманном районе столицы этой ночью произошла авария на телефонной станции. По предварительным данным, без телефонной связи остались около двенадцати процентов абонентов района. Специалисты МГТС…»

Антон лежал на раскладушке в подвале типографии, раскинув ладони вверх, словно ловил пустоту. Глаза открылись. Не целиком — на полпути, щурясь от полоски утреннего света через решётку подвального окна. Свет был серый. Осенний. Обычный.

«…около двенадцати процентов…»

Он сел. Раскладушка скрипнула так, что зубы свело.

Двенадцать процентов.

Число повисло в голове — белым по синему, как текст Агента, и не исчезало при моргании. Откуда оно взялось, Антон понимал. И почему. Рано или поздно оно должно было прозвучать от кого-то ещё — не от калькулятора, а от живого человека за стеной, за радиоприёмником, в нескольких метрах от того подвала, где ночью лежали его кусачки.

Двенадцать.

Мысль пришла автоматически, как всегда, как тик — сколько это? Сколько в районе абонентов — он ещё не считал. Но число уже стояло в голове, и от него нельзя было отмахнуться, потому что числа оставались числами, а всё остальное — нет.

Ночью он пришёл сюда с Курской, на метро, последним поездом. Типография ночью была тёмная, тихая, пахла тем, чем пахнут типографии, когда в них никого: застывшая краска, холодный металл «Ромайора», озон от старой проводки, и поверх всего — слабый, навязчивый запах растворителя, который не выветривался из стен с восьмидесятых. За эти дни он вычистил подвал от той ночи: обе пластины смыл ацетоном, шестьдесят листов разодрал и вынес понемногу вместе с мусором. Ничего не осталось, только этот запах. Антон разулся у раскладушки, сунул ботинки под край. Сумку повесил на гвоздь у стены — тот же гвоздь, на который вешал монтёрскую сумку Михалыч. Лёг, не раздеваясь. Руки были чистые — вымыл в типографском туалете до красноты, хозяйственным мылом, — но запах меди держался в уголках ногтей, и Антон лежал и чувствовал его каждый раз, когда подносил руку к лицу. Засыпая, подумал, что надо поменять лампочку в туалете — мерцает. Потом уснул.