Книга Злополучный номер, страница 45 – Евгений Сухов

— Не буду я ничего писать, – вполне определенно высказалась мадам Жозефина, темнея лицом. – Не мои это часы, а где их взял Жилкин, про то не ведаю и знать не желаю…

— Понятно, – спокойно произнес Иван Федорович и как бы между прочим добавил: – Тогда собирайтесь…

— Куда это?

— Известно куда: в полицейскую часть, – просто, без обиняков ответил Воловцов.

— Зачем? – продолжала изображать непонимание Прасковья Волошина.

— За препятствие ведению следствия, мадам Жозефина. Часы – это улика, изъятая у вас. И это надо документально подтвердить, для чего я и требую составить расписку. Иначе у вас будет большое искушение и полная возможность заявить, что это часы не ваши, и вы их никогда на руке не носили и вообще в глаза никогда их не видели. И, естественно, никакой Иван Захарович Жилкин вам их не дарил в счет долга за пользование вашими девочками. И я остаюсь, что?.. Правильно. Я остаюсь с носом. А я, знаете ли, сударыня, очень не люблю оставаться в дураках. Это для моей службы крайне чревато и лично мне крайне оскорбительно и обидно… На душе потом так погано, что впору высунуть лицо в форточку и завыть, глядя на луну. Неужели, сударыня, вы хотите, чтобы я выл на луну?

— Нет, я не хочу, чтобы вы высовывались в форточку и выли на луну, – ответила Прасковья-Жозефина, понимая, что человек перед ней серьезный и от своего ни за что не отступится. Она подозвала служанку, велела ей принести ручку, чернила и бумагу и написала расписку именно так, как того хотел Иван Федорович. Потом, подув на чернила, чтобы скорее подсохли, передала уже не просто бумагу, а документ судебному следователю со словами: – Вот, прошу вас. Надеюсь, господин судебный следователь, ко мне претензий у вас больше не имеется?

— Ни в коей мере, – выставил перед собой руки Иван Федорович, как бы защищаясь и одновременно оправдываясь. – Более того, я прошу вас покорнейше простить меня за причиненные неудобства и некоторое волнение, которое я вам невольно причинил.

— Я не волновалась, – заметила содержательница публичного дома, на что Воловцов, в свою очередь, не преминул сказать:

— Нет, волновались. Правда, вы хорошо это скрывали…

Мадам Жозефина ничего не ответила. И правильно, поскольку спорить с судебными следователями по наиважнейшим делам себе дороже…

— А теперь, – поднялся с кресла Иван Федорович, – разрешите откланяться и заверить вас, милейшая Прасковья Степановна, в моем искреннем к вам расположении. Кстати, – добавил он, сведя брови к переносице, – если я не обнаружу сегодня господина Жилкина в бильярдной «Потешного сада», я буду знать, кто его предупредил. А сокрытие преступления или преступника – уже деяние, которое наказуется, причем в уголовном порядке… Вы меня понимаете?

— Да полноте, зачем мне это надо? – как-то даже устало произнесла содержательница публичного дома.

— Вот и я так думаю, – согласно кивнул судебный следователь. – И правда, зачем нам портить столь доверительные отношения, установившиеся между нами, верно? А девочки у вас и вправду хороши. Не будь я при исполнении… Э-эх! Такой соблазн! А знаете, мадам Жозефина, может, я к вам как-нибудь и наведаюсь, а то как-то одиноко бывает.

Мадам Жозефина как-то странно посмотрела на него и промолчала. Ей не хотелось больше говорить. Хотелось одного: чтобы этот судебный следователь поскорее ушел.