Онлайн книга «Губернское зарево»
|
«Кто?» «Это я», – ответил Ефимка. Она открыла. Ефимка ворвался в раскрытую дверь и стал ее душить. Я опешил. А он стоял и душил ее, зажав ладонью рот и нос. Скоро старушка обмякла, и он стал опускать ее на пол. «Ты чего сделал? – спросил я. – Ты же убил ее!» «Молчи, так надо, – ответил он. – Делай все так, как я буду тебе говорить, и никто ни о чем не догадается». «Не буду, – отказался я. – Мы так не договаривались». «Тогда пойдешь вместе со мной на каторгу, потому что ты – мой подельник, – заявил он. – Ты теперь соучастник убийства – понимаешь?» Я очень испугался. – Калмыков посмотрел сначала на Воловцова, затем на Пескова, ища сочувствия. Именно так смотрел вчера на допросе Ефимка, когда говорил примерно то же самое. Но ни в глазах Ивана Федоровича, ни во взгляде Виталия Викторовича отставной солдат сочувствия не отыскал… – И стал делать все, что он мне говорил. Перетащил старушку из прихожей в комнату и положил, как он велел, около стола. А он в это время ушел за ширму. Наверное, искал эту шкатулку с деньгами. Скоро он подошел ко мне, держа в руках шкатулку. Я посмотрел в нее: денег там было не так уж и много, еще лежали серебряные часы и какие-то бумаги. Но племянник был очень радостным. Я спросил, чего он так радуется каким-то бумажкам. А он мне: «Дурак! Это процентные бумаги на много тыщ. Самые что ни на есть настоящие деньги». А потом Ефимка взял себе червонец и коробочку из-под часов, а шкатулку со всем содержимым отдал мне в руки, сказав, чтобы я ее надежно спрятал и не трогал ничего. «А теперь будем заметать следы», – весело добавил он. Меня его слова испугали, а Ефимка достал из нутряного кармана бутылку с керосином и стал лить его на старушку. Она вдруг открыла глаза. Я обрадовался, что она жива, и сказал ему об этом. «Ага, – ответил он. – Щас мы это исправим», – и направил струю прямо ей на лицо, усмехаясь и чуть не хохоча. Я застыл от ужаса и все смотрел на несчастную женщину. Она не могла кричать и даже шевелиться, только прикрыла рукою глаза. А он опрокинул на столе керосиновую лампу, положил рядом с нею пустую бутылку из-под керосина, зажег спичку и бросил ее, горящую, прямо на старушку… Калмыков замолчал, шумно сглотнув. Было видно, что ему трудно говорить. Какое-то время он молчал, и следователи не торопили его, вместе с ним снова переживая события той ночи. Было, и правда, страшно… — Потом он вытолкал меня из ее покоев, – чуть помолчав, продолжил Калмыков. – Когда уходил сам, то хитро закрыл дверь: прислонил запорный крюк к косяку, медленно начал закрывать, а когда осталась щель примерно в ладонь толщиной, резко прикрыл дверь. И крюк упал прямо в петлю. Получилось, будто дверь заперта изнутри. «Теперь никто и не подумает, что у хозяйки был кто-то ночью, – сказал он мне. – А то, что она сгорела, – так это просто несчастный случай: опрокинула на себя незатушенную столовую лампу, когда наливала в нее керосин. Вот и загорелась…» Ефимка был очень доволен собой и весело смеялся… Потом, видит Бог, я несколько раз хотел сообщить о случившемся в полицию, но всякий раз меня останавливал страх: ведь я получаюсь соучастником убийства и ограбления. А я не соучастник. Клянусь всеми святыми, я не знал, что все… так будет… — Мы вам верим, – неожиданно для Калмыкова, да и для Пескова тоже, произнес вдруг Иван Федорович. |