Онлайн книга «Губернское зарево»
|
— Нет, – сдержанно ответил Иван Федорович и для пущей убедительности развел руками. — Жалко, потому что конфекты я очень люблю… — Мы тебе купим конфет, – пообещал Ефимке Воловцов. – Вот поговорим с тобой и купим тебе конфет, идет? Хоть целый фунт! Только ты все по правде нам расскажи. — Ла-адно, – протянул Ефимка и улыбнулся. – А не обманете? — Нет, не обманем. – Иван Федорович пытался разглядеть и найти в словах и поведении дворника фальшь. Самую незначительную. Или хотя бы какой-нибудь намек на нее. И – не находил, хоть тресни! – Рассказывайте дальше, Ефим Афанасьевич. — Так вот, – продолжил повеселевший Ефимка. – Вернувшись от дядьки, я пошел к хозяйке, чтобы спросить, нет ли у нее какой работы для него. Она ответила, что нет, какая, дескать, работа. Я опечалился и пошел к себе. И долго плакал, потому что было жалко дядьку. На следующий день я снова пошел к нему и рассказал, что работы для него у моей хозяйки никакой нет. Он сделался хмурым, а потом спросил: «Может, мне самому поговорить с ней?» «Она к себе незнакомых людей не пускает», – ответил я. «Ну, ты же будешь рядом», – сказал он. Я согласился. Пришел он не сразу, а через несколько дней. И поздно вечером. От него пахло керосином, и я спросил, чего это от него так пахнет керосином? А он ответил, что был в керосиновой лавке, покупал керосин и, верно, немного облился. Тогда я сказал, что уже поздно, пусть приходит завтра. «Но она же еще не спит, – не согласился он. – Я видел в ее окнах свет». Я знал, что хозяйка ложится поздно. И мы пошли наверх, на второй этаж. Я постучался в дверь. Хозяйка подошла к двери и спросила, кто это. «Это Ефимка», – ответил я. Она открыла дверь, и тут дядька оттолкнул меня и вошел в прихожую. «Вам чего надо?» – возмутилась хозяйка. «А вот чего», – ответил дядька и стал душить ее. Я этого не ожидал и прямо застыл на месте. Не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. И в голове пусто стало, будто обухом по ней шибанули… А дядька, – Ефимка с каким-то отчаянием взглянул на Воловцова, словно ища у него защиты, – зажал ей рот и нос ладонями и душит, душит… А когда я в себя пришел, она уже оседать стала… Дворник замолчал, верно, вспоминая ужасные картины преступления. Тело его дрожало, на лбу и верхней губе появились бисерины пота. — Вы успокойтесь, – мягко произнес Иван Федорович. – Чего уж теперь-то… Теперь делу не поможешь… — Да, не поможешь, – повторил за Воловцовым Ефимка. – Значит, когда я в чувство пришел, дядька мне и говорит: ну, все-де, теперь ты соучастник. Теперь, если кому расскажешь, что здесь было, или в полицию заявишь, вместе со мною на каторгу пойдешь… Меня снова словно обухом по голове. Испугался я. Боюсь идти на каторгу, сгину я там… – дворник снова посмотрел на Воловцова, ища сочувствия. Но Иван Федорович выглядел непроницаемым и сказал единственное: — Дальше… — А дальше он потащил хозяйку в ее покои и положил около стола, а мне велел поправить коврик. И я поправил, – медленно продолжил рассказывать Ефимка. – Потом он достал из нутряного кармана кожуха бутылку и стал поливать из нее на хозяйку. Сильно запахло керосином. Он опрокинул керосиновую лампу, что стояла на столе, положил рядом бутылку и сказал мне: «Это всего лишь несчастный случай, ты понял?» |