Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 79 – Габино Иглесиас

Падре Сальвадор обманывал себя, если думал, что кто-то из нас идет на это дело с чистым сердцем. Я видел перед своим мысленным взором Мелису, которая смотрит на меня с пола. Рухнувший стол. Моих рук дело. Я был чудовищем, гребаным чудовищем. Молитвы и чувство вины никак не облагородят то, что мы собирались сделать.

Сальвадор в последний раз потрепал Хуанку по спине.

— Pronto los hombres que mataron a tu hermano van a pagar por lo que hicieron^[228].

Хуанка подбросил в воздух ключи, полученные от священника, поймал их и двинулся к «Хонде».

— Так сделаем это.

Что-то перевернулось у меня в мозгу. «Глаз за глаз. Скоро люди, убившие твоего брата, заплатят за содеянное». Дыхание застряло у меня в легких. Так значит, все это не ради денег. Хуанка жаждал мести. А если он мог хранить это в тайне, то он способен на вещи и похуже.

Хуанка выехал с церковной парковки на широкую улицу с двусторонним движением. Он включил радио, из динамиков полилась музыка в стиле банда^[229], но динамики оказались покалеченными и выдавали в основном гудение, которое вибрировало сбоку от моего бедра и вокруг моих ушей.

На улицах было темно, мир сместился в ночной режим. Никакого изобилия работающих заведений поблизости не было. Огромные заброшенные участки земли за высокими заборами – и больше ничего не открывалось моему взгляду справа. Это место скорее напоминало мне не жилой район, а нечто вроде складской площадки, на которую чаще приезжают грузовики, чем легковушки.

Мы сворачивали налево на более широкую авеню, когда заговорил Брайан.

— Ты, Хуанка, и вправду собираешься удалить эти татуировки с лица?

— Я их удалю. Моей матери это понравится. Первые буквы от Barrio Azteka я сделал на подбородке, когда мне было шестнадцать. Она потом несколько недель со мной не разговаривала. Она всегда ненавидела улицу. Улицы забрали у нее слишком многое, вы меня понимаете? Ninguna madre debería enterrar a un hijo, y ella ha enterrado a dos^[230].

* * *

Меня удивило, что он так быстро ответил на вопрос и выдал нам столько всего. Некоторые люди более открыты, другие предпочитают все держать при себе и не подпускать к личной жизни чужих. Хуанка, казалось мне, принадлежал ко второму типу. Что и размягчило его, когда он оказался дома, когда увидел мать.

— Хуанка, а что случилось с… – Я подвесил вопрос в воздухе.

Хуанка поднял свой телефон. На экране была фотография – его и двух других мужчин, они стояли, положив друг другу руки на плечи, их объятия свидетельствовали о близости и любви. Их лица были черновыми зарисовками одного портрета. Его братья. Один из них показался мне знакомым, но я не мог понять почему. У него были тонкие усики, которые начинали комически загибаться вверх по концам.

— Гильермо – который справа. Тот, что слева, – Омар. Он научил меня всему, что я знаю о… всем. Mi viejo no estaba, así que Omar se convirtiо́ en mi padre^[231].

Улыбки на фотографии не были садистскими улыбками убийц или масками преступников, пытающихся выглядеть респектабельно, – это были улыбки людей, которые любят друг друга, знают друг о друге все и вместе пережили страшное. Их улыбки были искренними и теплыми. Я не сомневался, что это одна из любимых фотографий матери Хуанки.

Хуанка убрал телефон и включил радио.