Книга Предел терпения, страница 93 – Челси Бикер

Я отошла от Стивена и пропикала закрытие смены с карманами, набитыми ворованными батончиками с мюсли. Мир все еще должен мне маленькие угощения.

— Знаешь, основной ингредиент в этих батончиках – сироп из коричневого риса, – сказал мне в спину Стивен почти ласково. – То есть обычный сахар.

— На самом деле, – возразила я, – сироп из коричневого риса – это легкоусвояемый веганский продукт, макробиотический подсластитель на основе глюкозы, которая метаболизируется всеми клетками организма, не перегружая печень, как ее собратья – фруктоза, мед или кленовый сироп. Или, боже упаси, белый сахар.

Он не дрогнул.

— А как насчет мышьяка, который часто находят в рисе?

Я разорвала упаковку, откусила разом половину батончика и, жуя, ответила:

— Ничего, я рискну.

Ближе к концу жизни отец начал мыслить абсолютными категориями. Чтобы победить в себе темного попутчика, ему придется убить: сначала нас, потом себя. Наконец-то положить конец тому, что мы не смогли разрешить. Не так он представлял себе семейную жизнь. Попутчик сгубил нас всех. Отец сидел за кухонным столом, объясняя свою теорию, пока я делала тост; на ногтях у меня высыхал фиолетовый лак, который мы приобрели в магазине «Все за доллар». Даже такие покупки нужно было тщательно скрывать: если бы отец спросил, я сказала бы, что лак мне дала девочка в школе. Ты ушла в дальнюю спальню, отлежаться после последней ссоры с рукоприкладством.

— То, как мы живем, неправильно, – сказал отец. Таким тоном, словно все это, «наша ситуация», как он ее называл, была общей виной.

— А что, если ты и есть темный попутчик? – спросила я с подростковой дерзостью. Мне было шестнадцать.

— В том-то и дело, – сказал он. – Раньше я думал, что я и темный попутчик – это два отдельных существа, но теперь не уверен. Покончить со всем разом – единственный путь.

— Нас только в это не втягивай, – огрызнулась я.

Отец встал и приблизился ко мне, дыша пивом и коричными леденцами.

— Я не могу этого сделать, – сказал он извиняющимся тоном, тяжело положив руки мне на плечи. Я попыталась найти в глубине голубых глаз его настоящего, но его там больше не было.

— Почему?

— Потому что я заразил вас обеих, – пояснил он. – И теперь тебя тоже слишком поздно спасать. Мы должны забрать это с собой в могилу. – Он поискал своего темного попутчика в моих глазах и поморщился, когда нашел. – Еще мой отец должен был сделать нам одолжение, пока у него был шанс. Но он оказался чертовым трусом.

— Отвали, – сказала я ему, – пока я не задохнулась от твоего пивного выхлопа.

— Считаешь себя остроумной? – скривился он.

— Я не знаю, какой себя считаю.

Это было не совсем правдой. Я считала себя человеком, который что угодно сделает ради тебя, дорогая родительница. Я была уверена, что защищать тебя – это все, ради чего я существую.

Но теперь я так не думаю.

* * *

Пожалуйста, учти, что не стоит слишком полагаться на мои свидетельства очевидца событий. Воспоминание о ночи смерти отца – как постоянно меняющаяся голограмма. Конечно, я смело могла бы сказать, что Гавайи не оправдали наших надежд. Что насилие становилось с каждым годом все хуже и сам ход времени мы отмеряли твоими травмами. Перелом обоих запястий спустя несколько месяцев после переезда. На следующий год – закрытый перелом черепа, который навсегда изменил изгиб твоей брови, что ты мастерски скрывала, зачесывая челку на эту сторону. Разрыв кишечника, когда он пнул тебя слишком сильно, и в результате сепсис, для лечения которого потребовалось несколько операций, когда мне было тринадцать. Тогда мы действительно думали, что ты умрешь. Но ты выжила, увидела, как мне исполнилось четырнадцать, а потом он толкнул тебя в ванную так, что раздробил кости таза и оставил хромой на всю жизнь. В мои пятнадцать он впервые подвесил тебя, держа под мышки, с внешнего края открытой лоджии, угрожая разжать руки, и уже тогда мы знали, что времени осталось очень-очень мало, разве не так?