Книга Предел терпения, страница 61 – Челси Бикер

— Забыть что?

— Меня.

Он забрал у меня сумку и поставил ее на землю, наши лица оказались слишком близко.

— Боюсь, теперь не получится.

* * *

В ту ночь мы поднялись на холм до Кортленд-авеню, и он повел меня ужинать в пиццерию, где я соскребла весь жирный сыр со своего ломтя и отодвинула на край тарелки. Мясник, не задумываясь, сгреб его и закинул себе в рот. Он задал мне множество вопросов о моей жизни. Зачарованная его вниманием, я пошла против совета Кристины и в общих словах пересказала ему, что́ мы пережили с моим отцом. Я не сильно вдавалась в подробности, но наговорила достаточно, так что парень чуть не расплакался. Было странно ощутить такую власть над чужими эмоциями. Он вроде как не опознал мою историю по новостям. Позже выяснилось, что он вообще не читает газеты и не смотрит телевизор: они только засоряют ум. Он предпочитал музыку, проигрывал целые альбомы в том порядке, в котором их задумали создатели, читал книги по дзен-буддизму и сборники стихов о влюбленных мужчинах и мужчинах под деревьями, «Любовь – это адская гончая»^[10].

Я плакала, разматывая перед ним свою жизнь, опьяненная принесенным облегчением. Он ждал, пока я отдышусь, а затем задавал следующий вопрос. Потом накинул свою кожаную куртку на мои худые плечи. Именно после этого доброго жеста я совершила огромную ошибку: рассказала о девочке, которую знала когда-то, и о ее матери, о том, что они сделали для меня. Я не называла имен, только сказала, что обе умерли, но только благодаря им я вообще оказалась в Сан-Франциско. Однако в тот первый совместный ужин он гораздо больше был сосредоточен на моем отце.

— Мужчина, который так поступает, просто отребье. – Он выглядел так, будто хотел покусать кого-то, но это был не гнев: это была страсть. – Твой отец был подонком, худшим из отбросов, каких носит земля.

Я удивилась, насколько стыдно было мне слышать, как другой человек называет вещи своими именами. Мне не нравилось, что теперь Мясник будет думать обо мне как о дочери подонка. Определение «подонок», казалось, совершенно исключало то хорошее, что было в моем отце и по чему я скучала теперь, когда непосредственная опасность в его лице исчезла: его чувство юмора, его обаяние, то, как он пел «Голубые замшевые ботинки», кружа меня по квартире. Без своего темного попутчика отец вовсе не был подонком.

Но как объяснить это другому человеку? Как объяснить, что в глубине души я чувствовала любовь к отцу? Вечер перестал быть приятным. Меня затошнило от желания взять свои слова обратно, никогда не рассказывать этому чужому человеку ничего ни о себе, ни о своем прошлом, но было слишком поздно.

— У меня еще ни разу не было секса, – призналась я, желая показать, что осознаю, какой валютой придется расплачиваться за крышу над головой. Я чувствовала себя очень зрелой, коль скоро подняла этот вопрос заранее, опережая события.

Он откинулся на спинку дивана. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и курчавой порослью на груди он выглядел совсем иначе, чем в фартуке Мясника. Хвост он распустил, и каштановые пряди падали ему на глаза. Он был похож на Иисуса на портрете в столовой Велвет, только в узких джинсах.

— Тебе не обязательно притворяться неопытной, чтобы понравиться мне.

— Это правда.