Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 126 – Айлин Лин

Я сидела, сцепив пальцы под столом. Было страшно, потому что тот отрезок жизни Александры я практически не помнила, вероятно, всё, что говорили люди Штейна, было правдой.

Громов допрашивать Агафью не стал, и её отпустили. Как только она покинула кафедру, мой адвокат медленно встал.

— Ваше высокородие, прошу вызвать со стороны просительницы… доктора Фрезе.

Штейн встрепенулся, резко побледнел. Горчаков нахмурился, Андрей наклонился к Карлу Ивановичу и что-то у него спросил. Ответ доктора ему не понравился.

Тем временем пристав распахнул боковую дверь, и в помещение вкатили инвалидное кресло с сидящим в нём Иваном Устиновичем Фрезе.

Было невооружённым глазом видно, что человек сильно болен: жёлтая кожа, опавшие щёки, клетчатый плед, прикрывавший острые колени, тонкие кисти на подлокотниках. А вот глаза были ясные. И когда кресло подвезли ближе, он поднял голову и посмотрел прямо на судью.

В зале зашумели, приставы зашикали, чтобы люди замолчали.

— Иван Устинович, — начал Громов после того, как Фрезе дал присягу, — верно ли, что на скорбном листе и заключении, представленном суду по делу Оболенской, стоит ваша подпись?

— Подпись моя, — ответил мужчина. Голос у него был слабый, но твёрдый. — Но освидетельствования я не производил.

В зале зашумели снова, куда громче.

Веригин поднял руку.

— Тишина. Иначе очищу зал… Почему вы утверждаете это так уверенно?

— Потому что в июне нынешнего года я находился за границей на водах. Практики не вёл. Пациентов не принимал. — тут Фрезе перевёл взгляд на Штейна, — Госпожу Оболенскую до сего дня никогда не встречал.

Горчаков покраснел от ярости. Его адвокат резво подскочил:

— Ваше высокородие, свидетель, будучи тяжко болен, может заблуждаться в памяти…

— Не могу, — тихо перебил Фрезе. — Память у меня, сударь, столь же крепка, как и ваша. А то и поболее.

В зале многие заулыбались.

— Продолжайте, — велел председательствующий.

Иван Устинович рассказал всё по существу, что уже больше года он не ведёт практики; бумаги за него разбирал письмоводитель Пчелин; несколько раз в период болезни ему приносили на подпись пачки документов, часть которых он, увы, визировал, не вчитываясь так тщательно, как следовало бы.

После его слов Штейн стал серо-зелёным. Голубев задал Фрезе пару ничего не значащих вопросов, и свидетеля отпустили.

— Ваше высокородие, — обратился к судье Громов, — прошу вызвать следующего свидетеля. Евгения Пчелина.

Пчелина ввели под руку. Присягу он дал дрожащими губами и срывающимся голосом, при этом старался не смотреть на Штейна.

— Объясните суду, каким образом появилось заключение за подписью доктора Фрезе?

Евгений шумно сглотнул.

— Ко мне… ко мне пришёл Карл Иванович, попросил об услуге… Сказал, что господин Фрезе сильно болен и не стоит его тревожить. От меня нужно было лишь приложить бумагу к прочим, чтобы получить его подпись… Ну и мне щедро заплатили…

— Сколько? — тихо спросил Громов.

Пчелин назвал сумму. Шум в зале поднялся такой, что приставам пришлось шагнуть вперёд. Журналисты уже не скрывали хищного блеска в глазах. Голубев что-то быстро-быстро зашептал Горчакову. Штейн сидел, едва удерживая себя на месте.

— Вы утверждаете под присягой, — продолжал Илья Петрович, — что доктор Штейн подкупил вас ради получения подписи Ивана Устиновича под ложным заключением о душевной болезни просительницы?