Книга Сквозь его безумие, страница 56 – Татьяна Берест

Я чувствую только одно она уходит.

И если отпущу хоть на секунду — её не станет.

Я сжимаю челюсть так, что боль отдаёт в виски, и впервые за всё это время во мне нет ни голода, ни ярости.

Руки трясутся так, что я не сразу попадаю по экрану. Кровь на пальцах тёплая, липкая, она мешает, соскальзывает, размазывается, но я всё-таки нажимаю вызов и вжимаю телефон в ухо, почти не чувствуя, как давлю

Гудок тянется слишком долго.

Он берёт.

— Ты там что, уже сцепился с этими дикарями? — голос ленивый, с лёгкой усмешкой, как будто он заранее знает, что услышит, и его это даже забавляет.

Меня рвёт.

— Сюда.

Голос ломается, выходит ниже, чем должен, глухо, с усилием.

Быстро.

Я не дожидаюсь ответа.

Потому что уже чувствую.

Он здесь.

Просто появляется в пространстве, без движения, без звука, будто всегда стоял рядом. Я поднимаю голову резко, и он уже в нескольких шагах, смотрит вокруг так, будто видит обычную картину — кровь, тела, движение, ничего, что стоило бы задерживать взгляд.

Потом смотрит на неё.

И ничего не меняется.

Это бьёт сильнее всего.

— Что звал? — спокойно, почти равнодушно.

Я сжимаю её сильнее, пальцы давят на шею, ищут этот слабый, ускользающий ритм. Он есть.

Едва. Почти исчез.

— Обрати её.

Слова выходят сразу, без воздуха, как удар.

Он смотрит на меня.

Потом снова на неё.

Чуть дольше.

Как будто проверяет не тело — что-то глубже.

И качает головой.

— Нет.

Просто.

Без тени сомнения.

Меня ведёт.

Она умирает.

Вижу.

Так же спокойно. Как факт.

Я чувствую, как внутри что-то срывается окончательно.

— Тогда сделай это.

Он не двигается.

Только взгляд становится чуть точнее.

— Это не моя ответственность.

Слова ложатся ровно, без нажима, но от этого только тяжелее.

Я сжимаю зубы до боли, почти рычу:

— Ты можешь.

Он перебивает, не повышая голоса:

— Moгу.

Коротко.

И сразу следом:

— Не буду.

Я задыхаюсь, пальцы сильнее впиваются в её кожу, как будто могу удержать её этим.

— Почему?

Он чуть склоняет голову, как будто этот вопрос даже не требует объяснения.

— Я обращаю тех, кого чувствую.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, потом переводит взгляд на неё, на кровь, на мои руки, сжатые на её шее, и едва заметно усмехается — не зло, не холодно, скорее с усталой ясностью, как будто всё уже решено.

— Я не собираюсь делать существо, которое будет кидаться на всё подряд, — говорит он ровно, без нажима, но так, что спорить в этом месте почти невозможно.

Он ведёт рукой в сторону, не оборачиваясь.

Там сущие уже заканчивают. Рвут быстро, чётко, без лишних движений. Обращённые почти не сопротивляются — слишком ушли в жажду, слишком потеряли себя, чтобы держаться за что-то кроме крови.

А потом эти, — он чуть наклоняет голову, — будут выносить мне мозг.

В голосе появляется лёгкая ирония, сухая, привычная.

Оно мне надо?

Я сжимаю её сильнее, пальцы почти сводит от напряжения.

Ты можешь это контролировать.

Он смотрит на меня спокойно.

Слишком спокойно для этого момента.

— Не хочу, — коротко.

Без колебаний.

— Тебе надо — ты и обращай.

Он говорит это так, будто предлагает очевидное.

Как будто это не край.

Он чуть ведёт бровями, смотрит прямо, без тени сомнения, и в этой его спокойной уверенности есть что-то почти жестокое.

— Давай, сынок.

Тише.

Ровно.

— Она всё равно умирает.