Книга Ритм, страница 30 – Татьяна Берест

— Сто-о-о-ять! — тянет она.

Я смотрю на неё сверху вниз.

— Марго, отойди.

— Никуда ты не поедешь.

— Это ещё почему?

Она тычет пальцем в лист у меня в руках.

— Потому что ты сейчас сделаешь самую тупую вещь на свете.

Я усмехаюсь.

— Это какую?

— Поедешь за ней, начнёшь что-то объяснять, спасать, выяснять отношения… — она машет рукой. — И всё испортишь.

Глеб тихо хмыкает где-то за спиной.

Я перевожу взгляд обратно на Марго.

— А по-твоему, что я должен сделать?

Она выхватывает лист, снова смотрит на ноты и поднимает на меня глаза.

— Сначала сыграть это.

Я молчу.

— Понимаешь? — продолжает она. — Сыграть. Чтобы она услышала.

Я хмурюсь.

— Она же не здесь.

Марго усмехается.

— Поверь мне… если эта девочка пишет музыку так, как я сейчас вижу, она всё равно услышит.

Иногда решение приходит тихо. Не с громкими словами, не с хлопком двери и не с красивой финальной фразой, как в фильмах. Просто в какой-то момент внутри становится ясно: дальше так нельзя.

И тогда ты начинаешь двигаться.

Не потому что уверен. Не потому что всё продумал. А потому что оставаться на месте вдруг становится тяжелее, чем уйти.

Я еду домой. В родные пенаты, как любит говорить дед. Дорога ложится передо мной знакомой лентой — каждый поворот, каждый знак я знаю почти наизусть. И внутри странное чувство: одновременно тяжело и легко.

Тяжело, потому что его оставлять не хочется.

А легко… потому что я наконец-то двигаюсь. Не стою на месте. Не топчусь по пояс в воде, как вчера подумала у подъезда, слушая бабу Катю.

Я вытираю нос ладонью и тихо усмехаюсь самой себе. Еду, шмыгаю носом, иногда даже всхлипываю — зрелище, конечно, не из лучших.

Радио играет фоном. И вдруг я ловлю себя на том, что начинаю подпевать.

Шансон.

Я качаю головой.

Это плохой знак.

Когда я начинаю петь шансон — значит, всё, приехали. Душа где-то между драмой и цирком, и непонятно, то ли смеяться, то ли плакать.

Я всё равно тяну слова за радио и думаю, что дед бы сейчас сказал, если бы увидел меня такой.

«Ну всё, Лерка. Раз шансон пошёл — значит, жизнь опять поворачивает».

Я вытираю глаза и вдруг ловлю себя на старой, очень знакомой мысли: музыка всегда приходила ко мне раньше слов.

Так было с детства. Я слышала её в самых обычных вещах — в шуме воды из крана, в скрипе калитки во дворе, в том, как ветер цепляет провода. Иногда мне казалось, что мир просто состоит из мелодий, которые никто вокруг почему-то не замечает.

Учителя говорили, что у меня редкий слух. Родители верили, что я обязательно поступлю куда-нибудь, буду учиться, писать музыку.

Я и сама верила.

Пока в моей жизни не появился один очень талантливый мальчик.

Сначала всё было красиво. Мы писали музыку вместе. Он говорил, что у меня необычные мелодии, что я слышу такие ходы, которые другие пропускают.

А потом одна из наших песен вдруг стала только его песней.

Очень быстро.

После этого как-то одновременно закончились две вещи — моя вера в музыку и моя вера в мужчин.

Я тогда решила, что, наверное, лучше просто быть рядом с музыкой, чем внутри неё. Работать где-то поблизости. Слушать. Но не писать.

И вот снова…

Я резко трясу головой, будто так можно вытряхнуть из неё все воспоминания.

— Хватит, — тихо говорю самой себе.

И в этот момент телефон начинает вибрировать на панели.