Книга Любовник, страница 27 – Кристина Лин

Захожу в дом, ожидая скандала. После последнего разговора с женой, когда я сорвался и повысил голос, она разрыдалась и закрылась в ванной. Это было сегодня утром, а днем мы не созванивались.

Тишина в доме давит на виски, раздражает. Как в гребаном триллере, жду нападения в любой момент. И, если бы дело было в киллере-убийце с дробовиком в руках, то еще ладно. А обиженная баба хуже дробовика, страшнее киллера. А хуже обиженной бабы только обиженная жена, которая, блять, слишком хорошо меня знает.

Свет не включаю, иду на кухню. Открываю холодильник, достаю бутылку минералки. Пить хочется адски. Открываю и пью прямо из горла. Замираю, когда мне на плечи ложатся руки. Мягко так, ласково, оглаживают, чуть сжимают. Запах женских духов с ноткой цитруса проникает в легкие. И поворачиваться не нужно, чтобы понять, кто это. Я сам выбирал эти духи, сам дарил.

Пришла за очередной порцией скандала? В висках сверлит, простреливает болью затылок. Вот только этого мне не хватало! С испанцами так и не получилось договориться, еще и жена решила добить?

Разворачиваюсь к ней с одним желанием — оттолкнуть, чтобы не слышать ее упреков. Да, я бываю груб и не сдержан. Но идеальных людей не бывает. А за свои косяки я расплачиваюсь ее счетами от косметологов, пластических хирургов и из магазинов.

Иногда хочется просто спокойствия. Закрыться, чтобы никто не трогал, чтобы вообще рядом никого. Как в те минуты, когда я в машине один. Или еще лучше — свалить куда-то в горы, в домик или избушку, мать ее. Как в детстве, у бабушки, с печкой и маленькими окнами. Нет, окна люблю большие, но только, если дом находится на краю цивилизации. И только тогда смогу тупо выдохнуть.

Я злюсь, потому что все это не могу получить. И от того, что вечный напряг — мое второе имя. Бесит все, даже Лена бесит. Она бесит особенно. Трахать ее не хочется, слушать нытье — тем более. Но оттолкнуть женщину не успеваю, ее рука ныряет мне под пиджак, сминает ткань рубашки.

— Леш, давай мириться, — шепчет Лена, тянется ко мне, облизывает губы. Нехилый поворот, учитывая то, как мы расстались утром.

Умная девочка, решила прийти мириться первой. А то я уже, блять, устал вечно угождать, пытаясь заткнуть до начала истерики.

— Хочешь мириться? — прищуриваюсь. — Мирись. — Грубее, чем следовало бы. Но сегодня не тот день, когда я готов изображать из себя пушистого зайчика.

Лена замирает, во взгляде борьба. Между бабской самовлюбленностью, которая диктует плюнуть мне в лицо, и здравым смыслом. Наконец, последний побеждает. Как всегда, когда ей что-то нужно от меня. Даже передергивает от мысли о том, что она попросит у меня потом, как закончит «мириться».

Как в замедленной съемке, она сползает на колени, тянется к поясу, расстегивает брюки.

Мой взгляд утекает вслед за женщиной. Есть что-то в этой позе, когда она стоит на коленях. Как рабыня, согласная на все. Униженная, покорная. И да, мне это нравится. Наслаждаюсь ее унижением, вдыхаю его полной грудью, как шизанутый доминант.

Лена облизывает член, насаживается на него ртом. В глаза не смотрит, мне это и не нужно. Уже того, что она здесь, на коленях, мне достаточно, чтобы словить больное удовлетворение.

Да, она слишком хорошо меня знает, нанизывается горлом, как я люблю. Руками не трогает, только ртом и губами огромными работает. Научилась угождать, знает, что так меня проще всего задобрить. И это злит еще больше. Потому, что нет в ней искренности, только желание получить желаемое. И все мысли крутятся вокруг только одного вопроса — чего ей на самом деле от меня надо?