Книга Судьба плетется нитями любви, страница 81 – Лео Любавич

Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза, наслаждаясь моментом победы. В памяти всплыли глаза Элизы. Напуганные, полные непонимания и страха. Воспоминание об этом страхе вызывало в ней не сожаление, а странное, зловещее удовлетворение.

Уголки ее губ искривились в холодной, жестокой улыбке. Она рассмеялась — громко, пронзительно, почти зловеще. Этот смех, казалось, пропитал собой закрытое пространство кареты, отражаясь от стекол и оседая тяжелым грузом на душе.

Кучер, услышав этот смех, невольно поежился. Холод пробежал по его спине, а руки, сжимавшие поводья, задрожали. Он погнал лошадей быстрее, стремясь поскорее удалиться от этого проклятого места, от этого зловещего смеха, который казался ему предвестником беды. Колеса кареты загрохотали по каменной мостовой, поднимая облака пыли. Иоганна же, погруженная в свои мысли, не замечала ничего вокруг. Она мчалась навстречу неизвестности, охваченная вихрем противоречивых чувств, готовая на все.

Каменский не мог отвести взгляда от Иоганны. Она сидела напротив, в полосе падающего из окна света, и казалась ему призраком, воплощением его собственных неудачных попыток сыграть в спасителя. В памяти всплывали картины их первых встреч. Юная, беззаботная, лучащаяся светом девушка, чей звонкий смех напоминал перезвон тысячи хрустальных колокольчиков. Потом — вторая встреча, после монастыря. Гордая, прекрасная, несломленная женщина, сумевшая сохранить достоинство даже в беде. И вот теперь… перед ним сидело существо, которое он с трудом мог назвать человеком. Исчадие ада, затаившееся в обличье некогда любимой женщины.

Он помнил ее смех, легкий и заразительный, способный рассеять любую печаль. Теперь же ее смех вызывал лишь мороз по коже, леденящий ужас, от которого волосы вставали дыбом. Это был не смех, а скрежет, хищный и пугающий, звук, который преследовал его даже в кошмарах.

Каменский провел рукой по лицу, пытаясь отогнать навязчивые видения. Он спас ее из заточения, вырвал из когтей монастырских стен, надеялся увидеть рядом с собой благодарную, любящую женщину. А получил… монстра. Существо, искалеченное страданиями и жаждой мести, существо, которое он больше не узнавал.

Он жалел. Жалел о том, что вмешался в ее судьбу, что вытащил ее из той кельи, которая, казалось, была для нее единственным спасением. Возможно, там, в тишине монастыря, она смогла бы найти покой, исцелить свою израненную душу. Но он лишил ее этой возможности, выпустил на свет тьму, которая теперь поглощала и его самого. Он создал чудовище, и теперь это чудовище сидело перед ним, глядя на него глазами, в которых не было ни любви, ни благодарности, ни даже узнавания. Только холод и пустота. И это было самым страшным наказанием за его добрые намерения.

Срочно, словно гончие псы, преследуемые тенью совершенного деяния, они бежали из Парижа. Карета, подгоняемая испуганным кучером, мчалась по пыльной дороге, оставляя позади мерцающие огни города, которые теперь казались Каменскому символом потерянного покоя. Внутри него бушевала буря. Вина, острая и жгучая, сжимала сердце ледяной рукой. Он, и только он, был виновен в происшедшем. Он вырастил это чудовище, вдохнул в него жизнь, наделил властью… и теперь пожинает горькие плоды.

Мысль о ней, о том, что она сотворила, вызывала приступ тошноты. Он бы с радостью избавился от нее, стер с лица земли это пятно, это позорное напоминание о собственной слепоте. Но невидимые цепи благородства, долга, может быть, даже извращенной формы любви, держали его. Он не мог отречься от нее, бросить на произвол судьбы. Это было выше его сил.