Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 208 – Татьяна Соломатина

— Нет! – Белозерский поймал себя на том, что пожимает плечами точь-в-точь как Полина. – Скорее наоборот. Слабый, бестолковый, пьяница. Нет. Не жестокий. Жалкий, но не жестокий.

— О! Жалкие, когда их срывает, бывают похлеще самых жестоких. Ну да ладно. Это дело полиции.

В сестринской Матрёна Ивановна поила девочку чаем. Она была уже выкупана, одета во всё чистое. Рядом с мадемуазель Камаргиной сидела кукла Вера, которая тоже, конечно же, «пила чай». При всей жалости, которую испытывала Матрёна Ивановна, ознакомленная с обстоятельствами, она отмечала, что девчонка-то ведёт себя с нею, как с прислугой. «Ишь ты, поди ж ты!

Нет-нет, всё очень воспитанно, культурно, ровно. Ну точно, как с прислугой, вша несчастная, надо же!»

— Вера, возьмите конфету, – обратилась Полина к кукле и церемонно поднесла ей вазочку с конфетами. – Спасибо, мамаша, – пропищала она же за куклу. – Мне ни к чему, вам нужнее!

У Матрёны слёзы нынче были близко.

— Господи, бедолага! Несчастное ты дитя! Всё для мамаши! Перепугалась, поди, до смерти!

Полина Камаргина, проигнорировав Матрёну, церемонно развернула конфету и стала есть её крохотными кусочками. Хотя перед ней стояла полная вазочка.

— Вера! – обратилась она к кукле назидательным тоном. – О чём бы мамочка ни попросила, надо сделать! Потому что на всём свете нас только двое, остальные совершенно не в счёт. Есть только мамочка и ты. Все остальные – невинные жертвы наших обстоятельств, их вознаградит Господь. Что бы мамочка ни сказала, надо беспрекословно исполнять!

Ничего такого, но Матрёна вдруг попятилась, точь-в-точь как Ильяс немногим раньше, не в силах оторвать взгляд от девочки.

— Ты… Вы… Вы тут сидите, я сейчас!

Матрёна выскочила за дверь сестринской, вмиг долетела до профессорского кабинета. Вера говорила по телефону, когда ворвалась Матрёна.

— …Разумеется, привозите! – застала главная сестра милосердия конец разговора. Вера повесила трубку. – Следственный эксперимент завершат, и тела привезут к нам на секцию.

Тут Матрёна заметила, что в кабинете ещё и Александр Николаевич.

— Верка, ты как хочешь, а мне жутко! Девчонка никак пустым мешком ударенная!

— Матрёна, а ты бы какая была после такого?! Тем более чего ты её одну оставила? Ты чего вдруг такая… чувствительная?

— Вот кто девчонку привёл, – кивнула Матрёна на Белозерского, – тот пусть и нянчит! У меня дел по горло!

Матрёна Ивановна вынеслась из кабинета.

— Иди, нянчи! Чего сидишь?! – прикрикнула Вера на Александра Николаевича. – Эта сейчас туда не вернётся! Коза упрямая! Что это вообще с ней?!

— Беременная она, – спокойно констатировал Белозерский, поднимаясь и направляясь к дверям.

— Кто?!

— Матрёна Ивановна Липецких, наша главная сестра милосердия, беременная.

— То есть тебе она сказала, а мне нет?

— Она никому не сказала. Полагаю, даже наш расчудесный Георгий Романович ещё не в курсе.

— Откуда же ты знаешь?!

— Я акушер, Вера Игнатьевна. Я знаю, когда женщина беременная.

— Ты ври-ври, да не завирайся.

— Да вы сами её спросите, профессор!

— Мой дорогой друг! – иронично-торжественно начала Вера. (И Александр Николаевич безмерно обрадовался, что она не сказала «мой юный друг» или ещё что-нибудь колкое в этом роде.) – Противостоять стихиям – это одно. Но задирать нос перед стихиями – равносильно, что против ветра мочиться. Вот что такое уточнять у Матрёны то, что ты предполагаешь.