Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 172 – Татьяна Соломатина

Концевич встретил Белозерского в тесной тёмной прихожей.

— Заходи, заходи! – поприветствовал он коллегу. – Обитель немного отличается от привычных тебе хором, но…

— Митя, перестань ёрничать! – упавшим голосом перебил Александр Николаевич.

Концевич моментально стал мил и прост, неожиданно обаятелен.

— Прости! Но если ты решительно намерен вписаться в рамки жалованья, лучшего варианта тебе не найти. И меня ты изрядно выручишь. Самому мне целую квартиру не потянуть, а сосед намедни съехал.

— Куда? – механически поинтересовался Белозерский.

— Прямиком в мертвецкую. Славный был парень, на юридическом учился. Талантище. Языков знал дюжину. Да вот запойный. И не из таких, кто тихо пьёт положенное время, бурча в кругу близких или сам с собой. А из тех, кто на поиск приключений отправляется. Нашёл, само собой. Порезали в подворотне. Пройдём во хоромы, что ли!

Александр Николаевич твёрдо решил ничему не удивляться. Он и прежде знал, что жизнь разная. Он много читал. Не слеп. Не в коконе живёт. Он же врач! Он видел в университетской клинике изнанку жизни. Но… нет. Оказалось, что в коконе, подглядывая оттуда через проверченные дырочки.

Зашли в комнату. Концевич зажёг керосинку. Полумрак слегка пожелтел. Обшарпанное помещение. Колченогая мебель, самая необходимая: кровать, стол, стул. Чудовищно грязное окно. Наверное, и всё остальное такое же, так что и хорошо, что полумрак. Дмитрий Петрович цепко наблюдал за Белозерским. И таиться не надо было. Александр Николаевич все силы бросил на то, чтобы справиться с серией настигших его культурных шоков. Но он хорошо держал удар, боксировать учился у Эрнеста Ивановича Лусталло. Правда, русский кулачный бой был Сашке как-то ближе, но отец настоял на французском боксе, включив эту дисциплину в прочие спортивные занятия сына.

— Обстановка самая спартанская! – пошутил он, поставив саквояж на стол. На пол не рискнул. Протянул руку Концевичу: – Привет, сосед!

— Остаёшься, значит? Ну, с новосельицем!

Пожали друг другу руки.

— Переезд полагается спрыснуть! – тоном, не терпящим возражений, заявил Белозерский.

Концевич и не возражал. Он надеялся, что Белозерский поведёт его в «Палкин». Но Александр Николаевич твёрдо решил не выходить из положенного ресурса и потащил Дмитрия Петровича в тот самый трактир, где они однажды уже побывали. Признаться, отчасти Белозерским двигало то, что ему там понравилось, как это ни удивительно. А после он и к Вере Игнатьевне заявился, на коленках ползал, пьяный в дым, весёлый и счастливый.

Он запретил себе думать о Вере, но что делать, если она поселилась в его голове, в его сердце, да и во всём его теле.

Александр Николаевич вошёл в непотребный кабак смело. Странно, но здесь ему было совсем не страшно. Вот маленькая девочка в ночном дворе, зарезанный студент или жалкая комната – это страшно. А здесь… Разум Александра Николаевича воспринимал это место не как часть убогой жизни, а как ярмарочное представление, балаган, который так по сердцу русскому человеку. Шум, гам, и кажется, что всё не по-настоящему здесь, что всё это – представление на базарной площади. И что неловко шлёпнувшийся на скамью рядом с Белозерским мелкий пьяный человечишко – всего-навсего персонаж дель арте, он играет роль в «учёной комедии» венецианского карнавала, запутывает и без того не слишком чётко заданный сюжет, выполняя забавные трюки, сдабривая их отнюдь не изящной, но добротной сатирой. Не может же всамделишный живой человек быть таким. Не может с настолько напыщенной надрывной позой представляться всерьёз.