Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 165 – Татьяна Соломатина

Андрей Прокофьевич достал из ящика стола бумажку, положил перед Верой.

— Следовало бы в ведомство господина Вержейского передать для санитарно-эпидемиологического расследования на фабриках Белозерского в части заразных болезней и сифилиса. Ну да мало ли в империи сифилитиков! Пусть у меня полежит. И глубокоуважаемому господину Белозерскому Николаю Александровичу никакой мороки. И мне – информация.

— Это же бланк нашей клиники! Как он к тебе попал?!^[70]

— Я тебе, Вера Игнатьевна, по старой нашей дружбе так подскажу: ты всех подозревай, скопом. Так надёжней.

— Не могут все скотами быть! Это у тебя, получается, и на меня такая папочка имеется? Может, и филёры за мной ходят?

— Нет бюджетов таких у нас. Тут, знаешь, всё больше на добровольных чистосердечных началах, – Андрей Прокофьевич рассмеялся. – Веруша, у тебя такое брезгливое лицо, будто ты сама в крови по локти не бывала.

— У меня лицо и в дерьме бывало. Да только так гадливо не становилось.

Андрей Прокофьевич поднялся. Принял официальный вид. Замечание княгини его обидело. Но виду он не подал.

— С тебя все опалы сняты. Ты – депутат Думы. Не у тебя на фабрике сифилитики конфеты изготовляют. Не у тебя дома и запрещённые операции производятся.

— А то ты не знаешь, что я их делаю!

Вера тоже поднялась. Он проводил её к выходу.

— Важно не само знание, а умение его использовать. Тебе ли, женщине-врачу, учёному – этого не ведать!

— Откуда ты узнал, что у Белозерского на дому… учебная комната?

— У вас – своя этика и деонтология; у нас – своя.

Андрей Прокофьевич поцеловал Вере Игнатьевне руку. Она смотрела на него завороженно, силясь припомнить что-то важное.

— Андрей! Ольга же умерла! Не вышла из летаргии. Моя диагностическая ошибка. Впрочем, на исход диагностика не влияет.

— Она полжизни в летаргии пребывала. У неё не бытие было, а секунды между вечностями. Наркотики дают мощную иллюзию всплеска жизни. Потом – та самая варанья вечность. Снова секунда иллюзий. И ты снова – ящер. Эти мгновения возбуждений к жизни ужасно старят человека, и он снова уходит в летаргию ящера. Человеческой жизни у наркомана на круг максимум одна ночь… Что ты с таким удивлением на меня смотришь? Я долгие годы жил рядом с наркоманкой.

— И ничего не делал! Я не оттого удивляюсь, Андрюша, что ты так хорошо понимаешь про дурман. А оттого, что ты сам рептилия.

— Царствие ей небесное! Спасибо, профессор, что сделали всё, что могли. И не извольте беспокоиться, княгиня, вы и ваш фаворит – вне опасности. Это всего лишь превенция. Да-да, и ваше и наше ремёсла схожи куда больше, чем кажется. Главное – профилактика, социальная гигиена! Как утверждал в своём великолепном докладе господин Кравченко^[71]. Я присутствовал, был восхищён, аплодировал. Во-первых, потому как инициирован доклад был чудовищным криминальным происшествием. Во-вторых, поскольку искренне восхищаюсь выдержкой доктора военной медицины Кравченко Владимира Сергеевича.

Он поклонился и распахнул перед Верой дверь. Вера Игнатьевна мягко прикрыла дверь. Она вспомнила того юношу, которого обожала в детстве. Он просто не мог стать таким!

— Андрюша! У тебя всё-таки жена умерла.

— Ох ты! Тебя стали беспокоить формальности, приличия?

Несмотря на ироничный тон, улыбнулся он так, как улыбался в молодости. (Он умел чуять момент. Играть. Не был он ни рептилией, ни подлецом.)