Книга Фаворитки, страница 168 – Виктория Холт

Он слушал разговоры о «рабстве» и «католицизме», от которых эти люди клялись навсегда избавить Англию. «Католицизм» и «рабство»— эти слова имели особое значение; первое слово обозначало герцога Йоркского, второе — короля.

Монмутом овладело беспокойство. Он ненавидел католицизм. Но рабство? Он не мог не думать о глазах, в которых сиял свет особой любви к нему, и он делал вид, что не понимает, о чем идет речь, когда говорили об унижении рабства.

Рамболд, один из главных конспираторов, говорил:

— Нет места более подходящего для нашей цели. Моя ферма Рай-хаус укреплена, как замок. Она расположена близко от дороги, сужающейся в этом месте так, что может проехать лишь одна карета. Когда рабство и католицизм проедут обратно в Лондон после скачек в Ньюмаркете, мы заблокируем проезд.

Полковник Джон Рамсей спросил:

— Мы можем опрокинуть телегу. Этого будет достаточно?

— Вполне. — Рамболд осмотрел сидящих за столом людей: Ричард Нелторп, Ричард Гуденаф, Джеме Бертон, Эдвард Уейд и много других — все как на подбор добропорядочные сельские жители; знать была представлена графом Эссекским, лордом Уильямом Расселом и Алгерноном Сиднеем.

Эссекс сказал:

— Мы будем держать наготове сорок вооруженных человек. Они быстро справятся со своей работой.

— А если случится осечка? — спросил капитан Уолкот, еще один из заговорщиков. — Что, если на помощь католицизму и рабству подоспеет охрана?

— Тогда, — ответил Рамболд, — мы можем отступить к Рай-хаусу. Как я уже говорил, ферма укреплена, как замок, и может выдержать осаду до той поры, пока будет сформировано новое правительство. Милорд Монмут остается в Лондоне.

— И, — вступил в разговор Сидней, — он должен будет лишь выйти к народу и провозгласить себя королем.

Все они смотрели на молодого герцога, но Монмут их не видел. Он вспоминал комнату в доме за границей, растрепанную и красивую женщину, на чью постель он, крошечный, забрался. Он вспоминал, как играл в солдатиков с ее конфетами, он представил себе приезд высокого человека, который подбросил его к потолку и подхватил, когда он летел вниз. Он вспомнил свой возбужденный смех, вспомнил это удивительное переживание — чувство глубокого волнения, когда тебя подбрасывают, и спокойную уверенность в том, что руки, поймавшие тебя, очень надежны.

И вот теперь они требуют, чтобы он способствовал убийству его доброго отца.

«Ты не смеешь этого!»— сказал ему его внутренний голос.

Но мысль о сверкающей короне и власти, право на которую приходит вместе с короной, не удавалось прогнать.

Карл зажил беззаботной жизнью.

Став менее энергичным, чем прежде, он оставил себе трех фавориток — и они его вполне устраивали. Была Луиза — и он никогда не забывал, что это совет Луизы и ее переговоры с французами обеспечили ему содержание, дающее возможность править без парламента, — и он считал ее своей женой. Именно Луиза принимала зарубежных гостей, так как она разбиралась в политике, чего никогда нельзя было сказать о Екатерине. Луиза считала себя королевой Англии и играла эту роль с таким самообладанием и уверенностью, что многие и на самом деле стали принимать ее за королеву. Теперь Луиза чувствовала себя так уверенно, что без колебаний оставила Англию, чтобы побывать у себя на родине. Там ее принимали, как королеву, потому что французский король даже больше короля Англии сознавал полезность ее услуг. Она потребовала права сидеть на табурете в присутствии королевы Франции — и это право было ей пожаловано. Людовик воздал ей большие почести, и повсюду ее принимали с величайшим уважением. Как всегда практическая, Луиза занялась тем, что мудро распорядилась огромным богатством, накопленным в Англии. Это и было настоящей причиной ее приезда во Францию. Странно устроена жизнь, но по приезде в Англию она была принята с большим почетом, чем когда бы то ни было раньше. Англичане, узнав о почтении, с которым за ее шпионскую деятельность отнесся к ней король Франции, теперь были готовы оказывать ей то уважение, в котором прежде всегда отказывали.