Книга Клинок трех царств, страница 33 – Елизавета Дворецкая

— Так ты мне войну привез? – оборвал его Святослав, с трудом дослушав до этого места.

Отец Гримальд владел славянским языком довольно свободно – глупо было бы слать проповедника, не способного донести смысл своих речей до слушателей, – но говорил медленно и для слуха киян не очень разборчиво. Не будучи христианином, Святослав понимал, что его-то Оттон заведомо считает врагом. И вот отец Гримальд сам заговорил о мече!

— Твой князь мне грозить вздумал? – с вызовом продолжал Святослав. – Ну так пусть приходит – я сам с ним переведаюсь, у кого меч покрепче. Вы – наши гости, я на вас руки не подниму, но как дойдет до дела, еще посмотрим, кто кого сокрушит!

— Погоди, княже, не гневайся! – вмешался Мистина, пока отец Гримальд, помрачнев, уяснял себе эту грозную речь. – Он, сдается мне, не про нас. К чему ты хазар упомянул, добрый человек?

— Господин наш Оттон поручил аббату Гримальду нести Христову веру в страну хазар, – спешно пояснил Рихер. – У вас, ваши светлости, он просит помощи, чтобы мы могли благополучно туда добраться. Ведь господину нашему ведомо, что путь туда долог и труден, и мало кто знает его хорошо.

— Так он хазар крестить хочет? – в изумлении воскликнул Мистина, и ропот того же изумления пробежал по всей гриднице, повторенный сотней голосов.

Потом послышались смешки. Кое-кто постучал пальцем возле лба: хозяева дома ли?

— Да вы рехнулись! – коротко и точно выразил общие чувства Святослав; он употребил такое слово, что Хельмо в недоумении взглянул на Торлейва, и тот живо подобрал другое, более приличное и понятное иноземцу.

Даже гнев князя прошел – на немцев он теперь смотрел как на умалишенных, которых следует пожалеть.

— Крестить хазар? – в недоумении повторила Эльга. – Но это…

Она даже не могла мысленно подобрать другого дела, столь же нелепого, трудного, опасного и при том обреченного на неуспех. Но, не в пример своему прямодушному сыну, не могла назвать в глаза безумцами устроителей и исполнителей этой затеи.

— Но ведь вельможи хазарские – веры жидинской! – воскликнул отец Ставракий, столь же изумленный. – О них сказал Господь: «Но кому уподоблю род сей?» Не вняли они проповеди ни Иоанна, ни самого Спасителя. Не плясали они от свирели, не рыдали от песен печальных. Никакому ловцу не дался в руки сей зверь неудоболовимый. Могли жидины уверовать и спастись, да не захотели. И вы желаете…

— Так велит нам Господь во имя спасения души, – величаво ответил отец Гримальд, видя, что гнев ругов оттеснен изумлением. – Тебе должно быть ведомо: «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет»^[40].

— Господь покорил власти императора народы и племена варварские ради вечного мира, – добавил диакон Теодор, со сладостью улыбаясь Эльге. – Бог держит защиту империи Римской, дабы она несла мир, покой и спасение во Господе.

Едва ли хоть кто-то в этой гриднице мог его понять. Разве что Эльга: пять лет назад в Константинополе она немало слышала о священной обязанности василевса, земного Христа, нести веру иным народам и тем самым подчинять их себе, объединяя их спасение с возрастанием своего могущества. Эта взаимная польза для земных дел и небесных, достигаемая христианскими владыками через давление, а язычниками – через подчинение, и составляла империю, как ее понимали в Константинополе и Риме. То же Константин цесарь пытался проделать и с нею, с Эльгой как воплощением Руси: крестив, подчинить. Но вышло у него только первое: приняв от крестного отца надежду на вечное спасение, княгиня русская Эльга отказалась отдать взамен свободу Руси, и Константин узнал об этом на другое же лето. Не требовалось большой мудрости, чтобы понять: не покорившись одному императору, земля Русская сделалась желанной добычей для другого. И это посольство, грамота с зеленой печатью, дорогие дары – это когти и зубы, которые «наияснейший император Оттон» пытается запустить в бочок жирной телки, какой представляется ему «Ругия».