Книга Клинок трех царств, страница 231 – Елизавета Дворецкая

Выехать из Свинческа сразу им тогда не удалось: на другой же день зарядили густые холодные дожди, маленький Ярик стал кашлять, и Прияна не могла помыслить о том, чтобы много дней везти хворое, драгоценное княжеское чадо по Днепру. Пришлось ждать, пока ребенок окрепнет, а тем временем установился санный путь. Почти два месяца Торлейв пробыл с Прияной, в Свинческе и в дороге, оберегал ее, разрешал все трудности, таскал на руках Ярика, и Прияна привязалась к нему, как к брату, которого у нее не было. По прибытии в Киев эта близость неизбежно разрушилась, у каждого снова пошла своя жизнь, но Прияна не забыла сделанного ей добра. С тех пор Торлейв был в Киеве единственным, кто мог назвать себя любимцем и старшей, и младшей княгини. Но, понимая сложности соперничества двух дворов, а также оберегая честь мужа от малейшей тени, Прияслава старалась не выделять Торлейва из числа Эльгиных ближиков, воздавать ему ровно столько чести, на сколько имел право близкий кровный родич Святослава. И лишь в редкие мгновения, когда их взгляды не могли перехватить чужие, в ее глазах светилось тепло на грани нежности. А Торлейв так и нес, запрятанное глубоко в груди, то чувство единения с этой красивой молодой женщиной, которое родилось, когда она плакала от потрясения в его объятиях. Плакала от радости, причиняющей боль, и он знал, что слова ей не нужны, а нужно только обнимать ее и поддерживать, пока она не соберется с силами для новой жизни. С тех пор миновало полтора года, но он по-прежнему чувствовал себя в глубокой тайне связанным с ней особой связью. Может, поэтому никто другой и не мог проникнуть в его сердце, что там было хоть и не занято, но и не свободно?

Эльгина шомнуша не предназначалась для приема гостей, лавок в ней не было, и Торлейв усадил Прияславу на большой ларь под тяжелой шелковой покрышкой.

— Будь жива! Это я просил дать мне с тобой увидеться.

— Что-то случилось? – Как и он, Прияслава говорила вполголоса. – Как тебе живется? Давным-давно тебя не видела.

Прияна ласково коснулась пальцами его щеки. Она не была прямо замешана в тревоги вокруг Хилоусова меча, но о Торлейве думала в первую очередь, когда беспокоилась, как бы эти раздоры не оторвали ее от ближиков свекрови.

Торлейв накрыл ладонью ее руку у себя на щеке, потом немного передвинул и поцеловал в ладонь. Сам от себя не ожидал; обоих вдруг пронизало волнение. Прияслава испуганно отняла руку, и одновременно Торлейв отодвинулся от нее, давая понять, что ничего такого не желает.

Полтора года назад ему было лишь девятнадцать, его еще считали в семье за отрока, в то время как Прияслава, старше его на год, была уже княгиней и матерью, родившей двоих детей и одного сразу же потерявшей. Но она с тех пор не изменилась, а вот Торлейв заметно возмужал и умом, и телом, раздался в плечах, и кисти рук его, ловко державшие писало, уже не казались слишком крупными, из глаз ушел юношеский беззаботный задор. Он давно уже чувствовал себя мужчиной, а сейчас осознал, что смотрит на Прияну глазами мужчины – и она понимает этот взгляд.

— Есть разговор. Про Хилоусов меч, – торопливо шепнул Торлейв, пока Прияна не подумала, что он и правда обольщать ее собрался.

— Клятая эта ковырялка! – с досадой прошептала Прияна. – В дурной час вы его нашли. Веришь, дали бы мне его, зарыла бы обратно в ту могилу, пусть бы лежал!