Книга Клинок трех царств, страница 217 – Елизавета Дворецкая

Почти всякий день сходясь к Славче, замужние дочери только и обсуждали Хилоусов меч и Купальскую ночь, и Правена не видела никакой передышки от своих тревог. Только она и знала, как тесно одно связано с другим! Но не могла ни с кем поделиться, даже с родителями, как ни тянуло сбросить этот груз. Выдав тайну Хилоусова меча, она сильно повредит и Витляне, и Мистине, и себе; открывшись отцу, замешает в эту кровавую и путаную замятню и его. Хрольв был человеком добрым и верным, раздор между сыном Ингвара и его побратимом всегда его огорчал. Из зятьев Правена наиболее уважала Хавлота, но у того только один господин – это князь. Если о мече узнает Святослав, ее вынудят открыть, как он к ней попал, а участие Витляны утопит Мистину.

И что ей со всем этим делать? Не зная желаний Витляны, Правена не могла ни на что решиться.

На четвертый день мать взяла ее с собой на подольский торг – самый большой в Киеве. Правена пошла охотно: будет случай если не узнать что-нибудь новое, то хоть отвлечься в толкотне. Встретили кое-кого из приятельниц, и пока Славча с ними говорила, Правена заметила еще одно знакомое лицо – Фастрид, мать Торлейва.

Торлейв! Мысль о нем несла и мучение, и надежду на облегчение. Может, ему она смогла бы открыться, но как его повидать? Особенно теперь, когда все следят за связями между Олеговой горой и Святой.

Правена быстро оглядела людей вокруг Фастрид, но Торлейва, конечно, не увидела – не ему толкаться на торгах. Зато обнаружила Влатту.

— Я сейчас, матушка, подружку увидела, – бросила Правена Славче и стала быстро пробираться в толпе, пока Фастрид со своей малой дружиной не затерялась.

Догнав подругу, Правена схватила ее за рукав:

— Влатта! Постой!

— Ой! – Та подпрыгнула и спешно перекрестилась два-три раза. – Ты чего наскакиваешь, будто бес Ротемидий! И так от страха опомниться не могу! Мне на ночь рот завязывают, а то кричу во сне.

— Да какой тебе Ротемидий! – Об этих глупостях Правена уже и забыла. – Не мути.

— Я теперь всякого писка боюсь! Застращали меня… – с безвинной обидой пожаловалась Влатта. – Ни с кем видеться не велят, ни с кем говорить…

— И тебе? Ты-то в чем провинилась?

— Не тебе мои вины знать! – надменно ответила Влатта.

— Да… – Правена едва удержалась, чтобы не сказать «и шиш с тобой». – Что с Витляной? Ты что-нибудь знаешь? Может, господин твой… Торлейв что-то говорил? Он видится со Свенельдичем? Бывает у него?

— Да он там теперь живмя живет! Госпожа ворчит: будто в сыновья к Свенельдичу нанялся, домой только ночевать ходит. Все беса Ротемидия ловят! – придвинувшись к Правене, зашептала Влатта. – Да бес хитер…

— Пошел он… к бесам. Что-то о Витляне он говорил?

— Говорил. Нету у нас больше Витляны.

— Что?

Покачнувшись, Правена ухватилась за Влатту. Ноги подкосились. Так ее обманывали – Витляна не вернулась домой в ту ночь! Если бы сказали сразу… А теперь три дня прошло.

От острой душевной боли в глазах вскипели слезы.

— Что ведомо? Что с ней? – Правена схватила Влатту за пухлые плечи и не шутя затрясла. – Да говори же!

— Что ты на меня набросилась, будто навка! – Влатта попыталась вырваться, но безуспешно: Правена была сильнее. – Увезли ее из Киева.

— Куда? – Витляна поняла как «увезли хоронить».

— В Витичев, – шепнула Влатта в самое ухо. – Только ты молчи, это не велено никому рассказывать. Мне-то не говорили. – Она воровато оглянулась на Фастрид, выбиравшую гуся, – я из-за двери слышала, Тови матери говорил. Свенельдич приказал: вези, мол, пусть там посидит, у Тормара, пока шум не стихнет, а то больно срамят ее за Гостяту… Он ее повез, Тови. Третьего дня уехали на самой заре, на лодье.