Книга От выстрела до выстрела, страница 101 – Юлия Чеснокова

— В чём дело?

Оля осветилась улыбкой, которой встретила его ещё на пороге:

— Я жду ребёнка, Петенька. Ты станешь папá.

— Оля! — выронил он ложку и, встав, подхватил её со стула. — Точно ли?

— Да, я убедилась в этом, и говорю тебе с уверенностью!

— Оля! Оленька! Нежная моя! — Петя и думать забыл о том, что творилось на службе. В душе всё перевернулось. Ребёнок! Первенец! Он станет отцом! — Когда же? Когда он появится?

— Петя, — засмеялась в его руках жена, — ну что ты сам как enfant[1]! В положенный срок. Скорее всего… где-то на Покров.

— Цыплят по осени считают? — хохоча, Столыпин закружил её по комнате. — Вот и появится наш первый цыплёнок!

— Птенец гнезда Петрова? — поддержала его веселье Оля. Он поставил её, продолжая обнимать:

— Скорее бы увидеть его, взять на руки, поцеловать…

— Пока что у тебя для этого есть я! — гордо вздёрнула нос Столыпина, и ей не пришлось переводить намёк в просьбу: она была и взята на руки, и поцелована.

На службе Петя поступил так, как и собирался, и оставалось лишь ждать последствий.

— Будем надеяться на лучшее, — вздохнула Оля.

— Я всегда надеюсь только на себя, — сказал Столыпин. Надеялся только на себя, любил только Олю, верил только в Бога.

— Конечно, — ласково пожала его руку супруга, — ведь ты — это и есть лучшее.

И вымели не его, а столоначальника. Мелкие канцелярские служки, бывшие в сговоре и доле с уволенным, обозлились на Столыпина, прозвав «выслуживающимся правдорубом». Ему это было обидно, ведь не ради карьеры сообщил о грязных делах, а ради законности, чтобы не страдали просители и податели прошений, у которых их порой не принимали без «конфекты[2] в карман». В один из вечеров Оля с трудом утихомирила его дома, запрещая вызывать на дуэль тех, кто как-либо его называет:

— Ты хочешь увидеть своего ребёнка или нет? — напомнила она, и фокус сработал. Петя угомонился.

Но терпение его не было бесконечным, накатывала усталость, кандидатская требовала всё больше времени, и он взял в мае продолжительный отпуск до осени. Наступило их первое супружеское лето — почти беззаботное, с выездами за город, походами в театр, гостями. Правда, к концу июля Ольга достаточно отяжелела, поэтому они перешли на домашние приёмы. Петя боялся, что в экипажах Олю раскачает, растрясёт, и никуда не позволял ей ездить самой, только потихоньку гулять в парках, подальше от дорог и набережных, вечно переполненных людьми.

В конце сентября наступило время его экзаменации. Двенадцать предметов! Оля просыпалась среди ночи и видела горящую лампу, под которой заучивал Петя целые главы учебников. А потом она стояла днём у окна и ждала его возвращения, и вот он показывался, с прячущейся в усах и бороде улыбкой, и поднимал издалека ей руку, выставляя количество пальцев, соответствующее оценке: восемь раз он показал пятёрки, трижды четвёрки и один — тройку.

— Петя, — поругалась она, когда он поднялся в квартиру, — но ведь сегодня было всего лишь богословие!

— А я тебе говорил, что слаб в нём ещё с гимназии!

Когда он пришёл с последнего экзамена, Оля поцеловала его в щёку и сообщила, что ещё пару часов назад у неё начались схватки. Заранее оплаченная акушерка дежурила при ней.

— Я схожу за доктором! — стал опять собираться Петя.

— Нет, не уходи! — вцепилась в него Оля. — Не уходи, останься со мной!