Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 159 – Вера Мосова

Перечитав письмо на второй раз, Василий в задумчивости потёр лоб. Может, и впрямь поехать на Рождество в имение? А сколько можно жалеть себя? Пора уже встряхнуться.

Люба сидела у камина, держа на коленях дочку, и смотрела на свою работу. Она только что закончила украшать ёлку, которую они с Захаром Кондратьевичем присмотрели вчера в ближайшем бору. Сегодня он с утра запряг Гнедого и на больших санях привёз лесную красавицу домой, а потом установил её в просторной гостиной. Хвойный дух плыл по дому, шевеля в душе что-то сокровенное, навевая тёплые воспоминания о детстве и о родном доме. Она переводила взгляд с ёлки на камин, где языки пламени отплясывали свой разудалый танец, и снова на ёлку. Леночка восторженно таращила на огонь свои глазёнки. Ей уже полгода минуло. Растёт малышка и радует матушку. Заглянул управляющий, спросил, всё ли в порядке, не надо ли им чего. Полюбовался на ёлочку и похвалил Любашину работу. Когда он удалился, Люба подошла к окну. Часто стояла она тут, любуясь заснеженными окрестностями, особенно привлекали её стройные стволы сосен вдалеке. На фоне белого покрова они были необыкновенно притягательны.

Неожиданно на центральную аллею сада повернула повозка. Кто бы это мог быть? Вот сани остановились у крыльца. Неужели Василий? И Филя?! Любаша бросилась вниз по лестнице, бережно держа дочку. А навстречу ей уже мчался Филимоша.

— Мама! – крикнул он и обхватил Любашу за пояс своими ручонками. – Ты почему от меня уехала? Я не хочу другую матушку! Я только тебя люблю!

Люба не знала, что и сказать. Все слова враз потерялись. Даже Василий опешил, не ожидал он от сына такого.

— Я тоже люблю тебя, Филюшка! – проговорила сквозь слёзы Любаша, одной рукой держа Леночку, а другой гладя его по голове.

Чуть погодя, они уже сидели в гостиной и говорили обо всём на свете. Филя с обожанием смотрел на взрослых, Леночка дремала рядом в колыбельке. Вспоминали беззаботное детство, шутили, даже тихонько напели одну святочную присказульку.

— Я тоже хочу славить! – сказал малыш.

— Завтра канун Рождества, почему бы и не пославить? – улыбнулась Любаша. – Оденемся потеплее, возьмём большой мешок и пойдём по деревне.

— Правда? Пойдём? – глаза Фили загорелись.

— Конечно, пойдём! А кто нам помешает? – задорно ответила ему Любаша. – Сочельник ведь!

— А меня возьмёте? – спросил Василий.

— Возьмём! – радостно завопил Филя. – Всех возьмём!

И Люба одобрительно кивнула головой.

«Как же с ней всё просто и легко!» – подумал Василий и мысленно поблагодарил Господа.

* * *

Анфиса готовила тесто для блинов. Надо Прохора побаловать, а то он всё время в каком-то унынии пребывает. Широкая Масленица в самом разгаре, народ гуляет-веселится, а у них в дому что-то не шибко весело. Знает она, что за Василия душа его болит, да помочь ничем не может. Было от сына одно письмо, в аккурат на Казанскую, они тогда ещё, помнится, капусту солить наладились, бочку в избу занесли. А с той поры и нет ничего. Отписал он, что познакомился с какой-то замечательной барышней да в Петербург перебрался и Любу, мол, с детками с собой привёз. Вот отец и переживает, что за барышня, каких кровей? Вроде сынок-то намекал, что из благородных. А пойди, разберись с ними, с благородными-то этими, обдерут, как липку и бросят на произвол судьбы. Дед-то его, Иван Филимоныч, тёртый калач, а ведь тоже пыталась облапошить старика ушлая молодайка. А уж Василко и вовсе пропадёт, ежели чего. Доверчивый он и добрый слишком. Только бы Филюшку не обидели там. И чего сыну тут не жилось? Уж вертался бы, что ли. Ну, на худой конец, в Екатеринбурге бы поселился, всё ж рядом с домом, да и сёстры там. И у матери бы душа на место встала. За всех старших Анфиса спокойна, а вот с младшеньким прямо беда.

— Ты, мать, чего там бормочешь? – раздался с печи голос Прохора. – Молитву, ли чё ли, творишь?

Надо же! Оказывается, она вслух начала говорить и даже не заметила. Ох, старость ты наша нелепая!

Только хотела она ответить мужу, как дверь распахнулась и в избу влетела Тюша. Глаза горят, шубейка нараспашку, а в руке листок бумаги.

— Матушка! Письмо! От Любаши!

Анфиса тут и опустилась на лавку – не приведи Бог, плохие вести.

— Говори, не томи! Чего там?

— Обвенчались наши-то! В мясоед! В конце января! – выпалила Тюша.

— Кто венчался-то? Говори толком! – с недоумением спросила Анфиса.

— Дак, Василко с Любонькой! – пояснила Тюша. – Уж и не знаю – радоваться теперь или горевать?

— А чего горевать-то? Радоваться будем! – перекрестилась Анфиса.

— А кем ты мне теперь, Тюшенька, доводишься? – донёсся с печи весёлый голос Прохора. – Снохой али сватьей?

— Да хоть горшком обзови, батюшка, – махнула рукой Тюша. – Пойду, Ивану расскажу, он ещё не знает. Я как прочла, сразу к вам.

Тюша вышла, а Анфиса подсела к окну и задумалась. На душе как-то враз потеплело. Всё в порядке с Василием, жив-здоров он, да ещё и женился. Вот и славно. Вот и хорошо.

— А молодец у нас Любка-то! – донеслось опять с печи. – Не отдала парня на сторону, в семье оставила!

Анфиса улыбнулась – и, правда, молодец.

За окном весело чирикали воробьи, радуясь наступающей весне. Солнце задорно подмигивало Анфисе, заставляя её щуриться и выгоняя из глаза светлую слезу. Не горюй, дескать, бабка! Жизнь продолжается!