Книга Последние дни Помпей, страница 82 – Эдвард Бульвер-Литтон

— Боюсь, что мы тебя обеспокоили, – сказала Иона своим серебристым голосом.

Колдунья не ответила. У нее был такой вид, словно она на миг пробудилась из мертвых, а теперь снова погрузилась в вечный сон.

— Вы брат и сестра? – спросила она после долгого молчания.

— Нет, – отвечала Иона, краснея.

— Муж и жена?

— Нет, – ответил Главк.

— А, влюбленные! Ха-ха-ха! – Колдунья засмеялась так громко, что в пещере отдалось эхо.

Сердце Ионы замерло, когда старуха вдруг развеселилась неизвестно почему. Главк поспешил пробормотать заклятие, а рабыня стала мертвенно-бледной, как и сама колдунья.

— Чего ты смеешься, старая ведьма? – спросил Главк сурово, но не без робости, после того как произнес заклинание.

— Разве я смеялась? – спросила ведьма рассеянно.

— Она выжила из ума, – шепнул Главк и сразу перехватил взгляд старухи, загоревшийся злобным и живым блеском.

— Ты лжешь, – сказала она отрывисто.

— Не очень-то ты гостеприимна, – сказал Главк.

— Тс! Не надо ее сердить, дорогой Главк! – шепнула Иона.

— Я скажу тебе, почему я смеялась, когда узнала, что вы влюбленные, – проговорила старуха. – Потому что старым и дряхлым приятно видеть молодых вроде вас, которые возненавидят друг друга, да, возненавидят, возненавидят, ха-ха-ха!

Теперь уже Иона произнесла заклятие против этого ужасного пророчества.

— Да сохранят нас боги! – сказала она. – Но ты, бедная женщина, видно, никогда не ведала любви, не то ты знала бы, что любовь неизменна.

— Вы думаете, я не была молода? – сказала ведьма. – А теперь вот я стара, отвратительна и ужасна. Таково человеческое тело, таково и сердце.

Она снова погрузилась в зловещее молчание, словно жизнь покинула ее.

— Ты давно здесь живешь? – спросил Главк немного погодя: ему было не по себе от этого молчания.

— А? Да, давно.

— Но ведь это скверное жилище.

— Скверное! Этого мало – под нами ад! – сказала старуха, указывая костлявым пальцем вниз. – И я открою тебе тайну: темные силы там, в недрах земли, прогневались на живущих сверху – на вас, молодых, беспечных и красивых.

— Эти злые речи несовместны с гостеприимством, – сказал Главк. – В другой раз я лучше останусь в грозу под открытым небом, чем укроюсь в твоей пещере.

— И хорошо сделаешь. Никто, кроме отверженных, не должен искать меня!

— Почему – кроме отверженных? – спросил афинянин.

— Я ведьма этой горы, – отвечала старуха с недоброй усмешкой. – Мое дело – возвращать надежду отчаявшимся: для несчастных в любви у меня есть приворотные зелья; для жадных – способы разбогатеть; для злодеев – средства мщения; а для счастливых и добрых у меня есть лишь то, что и у самой жизни, – проклятия! А теперь оставьте меня в покое.

И мрачная обитательница пещеры снова впала в молчание, такое упорное и угрюмое, что Главк тщетно пытался втянуть ее в дальнейший разговор. По ее неподвижному и замкнутому лицу невозможно было даже понять, слышит ли она его. К счастью, гроза, которая была столь же короткой, как и яростной, начала утихать; дождь лил все слабее; наконец тучи рассеялись, выглянула луна, и ее призрачный свет проник в уединенное жилище ведьмы. Никогда, быть может, не освещала она группы, которая была бы более достойна кисти художника. Молодая, прекрасная Иона сидела у грубого очага, влюбленный Главк, уже забыв о присутствии ведьмы, устроился у ее ног, глядя ей в лицо и шепча нежные слова, а чуть поодаль застыли бледная, испуганная рабыня и зловещая ведьма, устремившая на них свои ужасные глаза. Но прекрасная пара была безмятежна и бесстрашна (ибо любовь вселяет в сердца бесстрашие) в этой темной и жуткой пещере, где было так много странного. Лисица злобно смотрела на них из своего угла; и только теперь, повернувшись к колдунье, Главк в первый раз увидел у ее ног большую змею, которая приподняла голову с блестящими глазами: видимо, яркий цвет плаща афинянина, наброшенного на плечи Ионы, разозлил ее – она угрожающе подняла голову еще выше, готовясь броситься на неаполитанку; Главк быстро выхватил головню из очага, а змея, разъяренная этим, выползла из своего укрытия и с громким шипением вытянулась вверх, став ростом почти с грека.