Книга Всё, во что мы верим, страница 96 – Екатерина Блынская

И снять собаку с цепи.

Но главное, что он успел лишь слегка опалиться, лишиться волос, кустами растущих у него на голове, но вынести «Зингер» и портрет Учителя.

Собственно, утро он встретил в яблонях, обняв козленка, в компании Симеона Гордого, его жен и портрета Порфирия.

Три дома сгорели меньше чем за час.

Наверняка хохлы посмеялись, видя, как человек в трусах сидит в саду, как щиплют траву козочки, как блестят краснобокие, отчаянно красивые сентябрьские яблоки. Те яблоки, которые уже никто и никогда здесь не сорвет.

В интернате у Ники были давнишние друзья. С начала нулевых она дружила с Санькой и Любкой. Эта пара детдомовцев, которым не выдали жилплощадь после совершеннолетия, может быть, и выглядела немного странно, но дурачками они не были. Обычно таких сирот в девяностые распределяли по ПНИ, а их жилье уходило в администрации населенных пунктов, кому оно было нужнее.

Ника все время навещала их. Санька носил прозвище Сокол из-за фамилии, и Любка тоже стала Соколиха. Ника приезжала в пандемию, чтоб передать Соколам гостинцев, но их заперли в интернате и не выпускали. У них был злой директор, какой-то там эффективный менеджер, его не любили. И он как только не экспериментировал со своими подопечными. Словом, не получилось Нике увидеть в пандемию ребят.

А с начала СВО поменялся директор и выпускал инвалидов немного погулять по двору.

Интернат находился на козырном месте, на слиянии двух рек, там на бывшем мельничном пруду громоздились ледниковые валуны, иногда целыми кучами. Ника часто взбиралась в юности на валуны и высвистывала Любку или Саньку.

Санька выглядел с годами уже не очень, потерял зубы, облысел, рот его, постоянно приоткрытый, однако, всегда улыбался. Любка с годами почти не изменилась. Она так же с какой-то отчаянной страстью кидалась на Нику – обнять ее, приподняв над землей, и щурила радостно лисью мордочку с огромными, немного дурными голубыми выпуклыми глазами.

Ника жалела Соколов, хотела как-то им помочь, ведь те жили по правилам инвалидского общежития. Им выделили как семейству комнату, но завести разрешили только кошечек.

Любка как-то забеременела, очень давно – санитарки и медперсонал прошляпили это дело. Худая Любка мечтала о ребенке, но главврач с ужасом увидела как-то ее живот, и Любку отправили в гинекологию.

Ребенку было уже шесть месяцев, и Любка больше не беременела. В этом заключалась ее трагедия, которую она осознавала, в отличие от других инвалидок, которых стерилизовали вовремя.

Когда интернат эвакуировали, у Любки отобрала кошек ветврач, живущая на селе, и усыпила. Она усыпила также и собак инвалидов, которых с собой было не увезти.

Теперь эта куча животных гнила на заднем дворе интерната…

А Любка с Соколом во время эвакуации потерялись.

Это был их единственный шанс выйти оттуда. Поэтому, когда начали эвакуировать интернат, они спрятались в фельдшерском пункте.

Им повезло. Их искали, но ехать пришлось немедленно, и поиски были остановлены. Вывезли инвалидов и документацию. В интернат зашли хохлы, и Соколам было некуда вернуться. Они почти сразу пожалели, что не уехали с остальными в другой интернат. Хотя другой любой был хуже. Потому что инвалидов было пятьдесят два человека, тут они жили привольно, а там их посадили в запертые палаты, распределили по больницам, и умирать они начали уже в сентябре. От стрессов, от тоски, от плохого ухода.