Книга Всё, во что мы верим, страница 77 – Екатерина Блынская

* * *

Под текучим стеклом речной воды стояли рыбки, сопротивляясь движению подводных струй изо всех своих скромных сил.

Внезапно они вздрагивали хвостиками, до тех пор свободно распущенными вместе с тревожно колеблющимися водорослями и водяной травой, и уходили в сторону так же косячком, как и стояли против воды.

Для них это была глубина и вся жизнь, а для людей – забава наблюдать, как боятся рыбки.

Вершина отвязал от длинной веревки кимлю и кивнул на рыбок.

— Гляди, Никуль, як блыщут… Щас мы их богато наберем.

Неспешно подошел дядя Павло в спортивных черных трениках и высоких сапогах. Его щирое лицо так и обещало хороший улов.

Для Ники он уже был старик, ему тридцать пять, морда заросла многодневной щетиной, на ногах противные волосы – и на груди тоже целый черный комок.

Ника стеснялась его близко стоящего тела, от которого шел запах взрослого мужика, и отошла в сторону с ведром в руках, а мелкий Вершина и дядя Павло стали раздеваться на берегу, вернее, переодевать хорошую одежду на худые штаны, увязывать их на щиколотках и, так одевшись, застегнули по самые шеи клетчатые одинаковые рубахи – от крапивки и водной грязи.

Вершину дядя Павло обещал протащить по всей речке, Толька болел ангиной и с ними не пошел, а Колька вечно отдувался как старший. Ника должна была идти по берегу и собирать рыбу в ведро.

Вышли из дому в жару, в июльское полдневное пекло, которое всегда кончалось страшной грозой. Уже сильно парило, были видны сгущающиеся кудри проросших сизыми и свинцовыми красками облаков за гребнем осокорей, растущих далеко на горизонте и неестественно вставленных в первобытный пейзаж. Неприятно было в их виде наблюдать человеческий почерк среди богосделанных грубых холмиков, рваных линий оврагов, насыпанных ольховых кущерей по лугам и диких поворотов реки, которая тут была брошена как бы тоже случайно, мелела, расширялась, зарастала местами, словно старая рана.

Так бы странно смотрелись тут многоэтажные дома, подумала Ника.

Колька Вершина в этом году повзрослел, ему скоро уже четырнадцать. Золотистый пушок на лице, дурацкая прическа в скобку, хорошо, за лето оброс… Он стал выше, крупнее. Ника ему разрешала за собой ухаживать, знала, что нравится ему. Он мог уже поднять ее на руки, не боялся прикоснуться, и игры его стали недетскими. Так и норовил ее ущипнуть выше коленки, уронить в клевер и случайно тронуть где не следует. А вот случайно ли?

Ника на три года старше и хорошо знает, что это все не случайно.

Круглое Колькино лицо, чуть заваленные назад зубы покусывают нижнюю губу, и он смешной и еще глупый, как телок. Ника поправляет ему на голове платок, завязанный по-пиратски, назад, а Колька украдкой отирается золотой юной щетинкой о ее голубокожее тонкое запястье, и в глазах его едва ли не лихорадка вызревает.

Дядя Павло первый прыгает в речку, и тут же бурлящие пузыри исходят наверх, дядя Павло поднимает руки над головой и, проходя вперед, прикладывает к усам коричневый палец:

— Сюда! Да не гупай пока по воде!

Вершина, отступив от Ники, смущенной его взглядами, сползает по скользкому черному берегу в воду, масляно размазав глину. Они принимают от Ники треугольную кимлю, и Вершина заводит ее под обрывы берега, идя следом за дядькой. А тот, прижавшись к соседнему берегу, ступает вперед. Тут речка поворачивает, узкая и тихая, метров пять в ширину всего, и когда вода не ходит, видно все, что на дне: и желтый песок, и рыбок, и мелкие окатанные камушки.