Книга Всё, во что мы верим, страница 53 – Екатерина Блынская

— Но ты заплатишь дороже, – сказала она наконец.

— Знаешь, – сказал Никита, дотрагиваясь до ее ступни, – меня еще никто не ломал. И это бесполезно. Если я не готов, то… я не готов, так и говорю. Меня нельзя сломать. Не делай этого, Ник.

— Меня тоже. И хрен у кого-то это выйдет.

Он посмотрел на нее, сжав губы. Глаза его налились слезами.

— Какой же ты маленький человек… – сказала Ника едва слышно.

— Я тебе докажу, что это не так!

Он встал с пола, качнулся и вышел.

Удар входной двери, тронутой сквозняком, заставил Нику вздрогнуть.

В прошлую войну немцы передавали из рук в руки хутор Апасово.

Так получилось, что он лежал как раз на пересечении дорог и был удобен им для подвозки фуража, а еще недалекий лес, куда немцы идти боялись, Сычиха, таил в себе местный партизанский отряд.

Мать Рубакина, Авдотья Тимофеевна, только вышла замуж перед войной. Было ей уже двадцать пять, и пока все четверо старших сестер не нашли себе мужей, сидеть бы ей еще дольше в девках.

Бойкая Авдотья Тимофеевна лихо обходилась с молодым мужем Евгением. Он работал на железной дороге путеобходчиком и хотел было распустить руки, но Авдотья так ему залепила в рыльник, что путеобходчик Евгений едва отплевался.

С тех пор он на жену руку не поднимал.

Как только она перешла его порог в калиновом венце, он сразу понял, что статная жена может и вдарить. И вот пришел военный год.

Брат Авдотьи ушел в партизаны вместе с учителем Никиной бабушки Павлом Афанасьевичем. Авдотья была красивая, с круглым лицом и волнистым волосом, ходила величаво, как цапля по иловаям.

Сорок первый год они пережили ничего, а вот на сорок второй начался голод. И пришли немцы. Немцы никого не напугали. Просто завели свои порядки.

Отняли еду у людей, самих людей выпихнули жить в скотьи повети и сараи. На хуторе Десятый Октябрь немцы обустроили себе настоящий профилакторий.

Понабрали туда работников по обеспечению, в основном баб из ближних сел.

Высокая культура немецкого быта привела к тому, что почти все работницы вернулись из Десятого Октября уже испорченными серым вермахтом. Авдотью туда муж пустил сам, потому что она не хотела терпеть его оборотнический характер.

Он думал по-тихому переждать войну, сразу в сорок первом отрубил себе три пальца на ноге, вроде случайно, но его и не взяли поэтому воевать, а оставили на оккупированной земле. Очень хотел Евгений, видимо, предок которого за то и получил свое прозвание, что так же вот себе что-то рубанул в какую-нибудь там Крымскую войну, успокоить свою благоверную и стукнуть старосте про партизан в лесу.

Но что-то изменилось. Голод доводил людей до крайности.

Однажды у Замостья взорвали эшелон с зерном, и все жители, кто еще мог передвигаться, лезли на насыпь, собирали то, что осталось от погорелого ячменя, овса и пшеницы.

Кому-то удавалось собрать горсть и принести домой детям.

Но через некоторое время, когда в пищу пошла только что прорезавшаяся сныть, калачик и лебеда, а последние коровы пали, Авдотья ушла к немцам стирать и вернулась через восемь месяцев, когда Апасово было под нашими.

Но так получилось, что наши пришли малой силой – и немцы снова выбили их из Апасова, правда, Десятый Октябрь остался теперь под нашими.

В дом к Рубакиным пришел немецкий офицер – и его денщик, с которым Авдотья подружилась на Десятом Октябре. Он ее защищал там.