Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 55 – Екатерина Блынская

— Теперь тебя будут обвинять, – сказала она. – И алиби у тебя нету. Если я скажу, что ты у меня был, то и меня обвинят.

— Ну да… им вроде только того и надо. Тебя выпереть отсюда, да и меня тоже отправить к праотцам поскорее.

Никита вечер провёл около Зайца, который вытесал ещё одну скульптуру из рябины и вкопал её возле дома. Теперь там было три ипостаси зайчихи. Воительница, любовница и хозяйка.

— И ещё четвёртую ипостась придумаю! – сказал Заяц, закатывая глаза. – Подумай вместе со мной, Никит.

Никита, почесав подбородок, впал в творчество и пошёл на Набережную за самогоном. Так они встретили ночь.

На другой день к Никите приехала полиция. Дом Одежонковых ещё смердил под крышей, оплавился сайдинг, капал пластик, и над всем селом несло пожаром.

Естественно, Одежонков обвинил Никиту в поджоге. И Никита, увидав около дома крестника Артёмчика в полицейской форме, и с ним двух сопровождающих в гражданском, не удивился. Про давнишние тёрки с Одежонковым и Цукановым знали тут все.

Никита ответил на все вопросы, а потом спросил, какие ещё версии пожара.

— Ну, на самом деле, это он вам просто нервы мотает. У него газбаллон был включен. И от него шторы загорелись, а там и дальше. Короче, пьяный зять чайник поставил и ушёл. Сквозняк на кухне, шторы на газ налетели, и вот, пожар.

— А… они ещё и экономные какие… На газу чайник греют…

— Доэкономились, – осторожно улыбнулся Артёмчик.

Никита посмотрел на него, здоровенного детину, которого они в прошлом веке крестили с Никой в суджанской церкви. Тогда он описал Никиту, а потом и Нику, и они сильно этому радовались.

— На свадьбе, значит, погуляем…

Ника тогда была такая трогательная, в кисейном платочке на завитых волосах, с такой осторожностью держала на руках тяжеленного полугодовалого Артёмчика… Да и куме было всего восемнадцать, как и Никите. Они тут рано женятся. В прошлом году умер кум, и теперь кума не могла понять, как жить дальше, пока жила по инерции. Всё-таки двадцать пять лет вместе… Сказать тоже…

— Ну, ты женился? – спросил Никита.

Артёмчик покраснел, оглядел своих неулыбчивых подчинённых спутников.

— Да… – счастливо ответил он. – И скоро стану папой!

— А мы у тебя на свадьбе не погуляли… эх… даром ты нас обоссал-то… с лёлечкой твоей…

— А я Лёлю приглашал! Не смогла она приехать, – виновато и по-мальчишечьи сказал Артёмчик и стал совсем красный.

— А я воевал.

— Ты, крёстный, всю жизнь воюешь. Тебе, вообще, не до нас.

И, набросив на себя серьёзность Артёмчик достал из портфеля лист.

— Напиши вот тут, где ты вчера был… с кем, что делал… Ну, так надо для порядку.

— Ты же хоть понимаешь, что я вообще не при делах? – спросил Никита, стараясь подобрать со стола ручку.

Артёмчик смотрел на его полуметаллические-полупластиковые пальцы и вдруг взял лист и смял его.

— Нет, не пиши. Во-первых… это садизм, заставлять раненого героя писать объяснительные. Садизм какой-то!

Никита улыбнулся, наконец поймав ручку, но удержать её не смог и дрогнул ресницами.

— Я бы даже сказал… мазохизм. Мне теперь если и писать письма, то только через секретаря. А я на него ещё не заработал.

Артёмчик на прощание обнял его и вышел. Никита после его ухода несколько минут сидел, сжимая и разжимая протез. Потом, со всей дури перевернул стол одним махом и долго глядел на растекающееся по дощатому красно-коричневому полу пятно от помидорного рассола.