Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 24 – Екатерина Блынская

Никита, в майке и штанах с красивым поясом, в кожаных сандалиях, на которых внимательная Ника разглядела дорогой западный бренд, скрыл солнце, встав перед ней, и сразу же отнял у неё сигарету, зачинарил её и бросил к «манитушникам» через забор.

— А ко мне потом бутылки полетят. И так нагребла уже… вон, в садке, сплошь пивас из магазина. Катеринка небось дует втихаря от своего.

— Она же кормящая мать. – сказал Никита и улыбнулся. – Вроде бы.

Мелкие лучевые морщинки брызнули к его чуть серебристым вискам.

Ника заметила на чуть вдавленном, от старого перелома, носу Никиты пот.

— Зажарился?

— Чутка.

— Чаю хочешь?

— Да давай поработаем.

— Я задолбалась уже работать, хочу отдохнуть.

— Тогда давай посидим, хотя на крылечке… не сидят!

— А мне, знаешь ли, до бодуна.

— А ты стала дерзкая. То есть гораздо хуже, чем была!

Никита достал из кармана зажигалку и пачку сигарет.

— Вот на тебе. Я что-то не смог. Затянулся трошки, и как замутит меня…

— Вот и хорошо. Плохая привычка – курить.

На дальний сад, видный с крылечка, упало закатное солнце. Нижняя часть его тонула в подшёрстке сиреневых кустов материнки, а сверху лежало красное золото солнца. И слева, примыкая к огороду, так-же красно светились стволы сосен, а от них тепло и цвет отражались медвяными полутонами, и этот угол леса и сада был похож на круглый рай. Никита боялся коснуться Ники, сидел, похрустывая пальцами и глядя в даль, молчал. Наконец Ника толкнула его локтем.

— Идём… раз пришёл… если сможешь, поработай у меня.

Никита передёрнулся, как ото сна.

— Я подумал… а у наших там сейчас тоже так? Гляди, как рудо стало…

— Вот же… какой ты стал наблюдатель красоты. А слова-то какие!

— Слова вспоминаются, как деды говорили. Я всё это часто вспоминал. Ну что там мне осталось… В Африке тоже закаты красивые, но не такие. Там песка много, и за один этот серо-жёлтый цвет каждый день одно и то же надо доплачивать, я считаю.

Ника вздохнула и отвела глаза. Теперь она была совсем не той, что раньше, возможно, совсем-совсем не той. Теперь встреча эта показалась ей обыкновенной судьбой. Без примеси чуда.

* * *

— Скажем так, это очень тёплая страна, где очень много змей. И мы специально разводили кошек, чтобы они на них охотились. Часто утром ногу суешь в ботинок, а там сидит такая… червячок пустыни… И если б не коты, мы бы заколебались в медпункт бегать. А, между прочим, там ядовитые тоже есть. Вагнеров, вообще, они любили больше нас, наверное, у них палатки какие – то особенные. Я так и не понял.

Ника выбрасывала из дома жестяные банки, мусор, бычки, из печки доставала невероятные вещи, её явно использовали под мусорку, когда поняли, что она не работает. Оба обогревателя тоже вынесли. Мебель была безбожно проломлена, особенно не повезло кроватям. У них просто не осталось ножек. Матрасы так и лежали на полу, в деревянных рамах, то в одной, что в другой комнате. То, что утащили всю технику, с этим ещё можно было смириться. Но на что им понадобились постельное белье и детская одежда…

Ника тут хранила Олежкины ползунки и пелёнки, надеясь, что когда-то вот так приедет и покажет ему, какой он был. Но теперь Олежка нескоро вернётся на родину. Если и вернётся, то его сразу загребут, он ведь студент мединститута. Пусть лучше сидит за границей пока, потому что Ника чувствовала, что в ближайшее время начнется ещё более серьёзная мобилизация и её масштабов не знает никто.