Книга Анчутка, страница 95 – Алексей Малых

— Военег рядом уже, — бесцветно буркнул Храбр, ловя каждое слово на родном наречии долетевшее до него, и продолжил, опередив северского, чувствуя его удивление. — Скоро уж появиться должны.

— Заметил всё же, — а потом догадался и с ухмылкой покрутил головой, — Извор доложил?!

Манас всё же не пожалел, что побратался с вражим отпрыском, ведь сие занятное мероприятие открывает теперь для него много новых возможностей и знаний.

— Тварь всё-таки Кыдан этот, — между прочим заметил воин, сцепив в руке свои кольца в усах, чтоб не звякали — князю Всеволоду зароком дал, что отступит от Посемья, тот даже откупился перед ним дарами щедрыми, а он так вот клятвы данные своим же богам держит.

— Не его это люди, — всё также бесцветно шепнул Храбр.

— Не его, говоришь, а чьи? — примолк сразу, как только Храбр двинулся, хотя до этого с годину, а то и больше, словно чур, замершим был — навострился что-то выглядывая. Выклый за его взглядом проследил.

Видит, девку половец за косу куда-то тащит, а та поначалу отбивалась, а как получила пару заушений, то безвольно пошла, да и не пойди — меч свой достал да потряс им то перед ней, то на двух отрочат указывая. Идёт горемычная, спотыкается, на девиц других притихших, в глаза той не смеющих возрить, но одновременно испытывающих облегчение, что не они сейчас на её месте оказались, в кучку сбившихся, оборачивается. Вопросом изъедается: почему отца с матерью изрубили, почему дружинники на помощь не пришли, почему именно на неё выбор этого мерзкого душегубца пал, почему братья меньшие вместо сестры-невесты, которая под венец идёт, теперь смотрят, как она поруганной будет?

Половец сзади идёт, под спину подталкивает, чтоб не медлила. За холмом к ближайшим деревьям подвёл — в теньке тешиться вознамерился. Дёрнул на себя девицу, в лапах своих зажал, на своём половецком, что-то клёкает, а она дрыгается, лицо от того воро́тит. Об одном молится, чтоб закончилось уж всё поскорее, а в глазах одно видится, как с матушкой своей приданное собирала, как она для себя рубаху свадебную узорами вышивала, нити накладывала, заговоры на любовь в них вплетала. Где жених её теперь? Верно во́роны глаза выклевали или волки в лес утащили.

Повалил её половец на траву шёлковую — вот её первое брачное ложе, а треск срываемой рубахи завместо славословий на пире. Уста свои сахарные девонька закусила — убиться бы разом, да нельзя — два младших брата её ждут там. Ведь кто их окорми́т, кто утешит? Зажмурилась, вся трепещет, а половец над ней уж завис, штаны свои стягивает, на неё сверху навалился, под себя невинную приминает. Губами в шею впился, руками мнёт тело мягкое. Девица от страха вздохнуть не может. Да лишь от недоумения глаза вытаращила, когда половец вдруг легче пушинки стал, и в сторону как от дуновения ветерка слетел, а на её обнаженное тело пасконевый пыльник накинули, руками нежно объяли, да к кольчуге оберегающе прижали, словно тятенька то. В миг смекнула, что северские на помощь пришли. Уж не видела она, как половца того Храбр крепко пришиб.

Горело всё в Храбре лютой злобой — матушка его снасильничана была — нет для Храбра разницы, что девица не половчанка вовсе. Так лютовал Храбр, что Извор уж опасаться начал, что до смерти убьёт степняка. За плечи побратима своего схватил, на силу удерживает.