Онлайн книга «Анчутка»
|
Те кто во двор их свободно входил, те кто с тятей её перед сечью братался, те кто её, малую, медовым хлебом угощал — все предали. И охота вовсе не на тура была, а на Позвизда… В тот день, когда отец её с собой на охоту взял, он подарил ей новый лук, изогнутый, тугой, не очень крупный, как раз для детских рук. Отроковица с нетерпением ждала момента, когда сможет пострелять из него сама. По пути им разъезд малый встретился. Поведали, что в Курск спешат за Военегом, что отягощённые добычей половцы в степь углубляются. Не мог без своего внимания подвоевода отавить такую зарубу. Вёл он половцев скрытно, дожидаясь пока сват не прибудет. Два дня вёл, пока половцы стоянку ни устроили. Есть-пить начали, делёжку затеяли своих веж не достигнув. Позвизд решил этим воспользоваться да на тех напасть. Отчего поторопился? Отчего Военега не дождался? Неужели так страстно хотел мечом помахать — нет, а в тщеславном желании всю честь себе присвоить. В рощице дочь свою схоронив, Позвизд в бой свою дружину повёл и сам с ними. Знатно рубился, многих к ногам своим поверг, одолевать начал, а тут и Военег со своими дружинами да с курскими ратниками подоспел — тот на горизонте лишь показался. Да только и к половцам подмога пришла — две дюжины не меньше. Не испугался Позвизд, гордыней обуреваемый, и на тех тоже ринулся, поджидая другов своих, да не по себе курскому подвоеводе стало, когда понял, что не совладать ему с теми, по одному вся дружина легла. А сват всё медлит. Бежать уже надумал теснимый врагом, да заметил, что отряд в несколько половцев направился в рощицу, где дочь его скрывалась. Она неразумная себя выдала, на грушенку дикую взабравшись, из лука подаренного ей отцом стреляла — стрела-то ни одна до цели не долетела, только разъярила степняков ушлых. Бросил Позвизд дружину свою, к той ринулся. Ох, и как рад тогда он был, что Военег на помощь к нему поспешил — с этим полянином не страшна ни одна сечь, коли спиной друг к другу станут. Только не встал Военег к Позвизду спиной… Сорока, тогда и не Сорокой была вовсе, другое имя носила, любовью пропитанное, матерью ей данное. Отряхнула грёзы прошлого, что молнией воспоминаний вернулись, теперь здесь её вотчина— Дикое поле приютило, раны залечило, приголубило. Да всё же не родное… — Если тебе так плохо здесь, почему не бежишь? — Сорока, давно видела, что Храбру не в радость эта жизнь, что такое услужение тяготит его чрезмерно, а иначе нельзя — смерть тогда — беглых рабов не возвращают, на месте рубят, а если семья есть, то и их тоже — от этого и не бегут, терпят. А коли и убежать получится — обрекать себя на вечное скитание, согласиться быть изгоем в своих же весях, а в иных быть вечным странником. Да и чужими все для родных становятся, когда из полона возвращаются, а Храбр, по его рассказам, с измальства в рабстве, а о Креславе знала, что, когда тот вернуться хотел, свои же и изувечили. Так то ведь по одиночке, а теперь их трое, что им станется? не пропадут — так Сорока думала. — Что держит тебя у этого злого хана? У тебя и конь есть и можешь свободно уходить из курени. Давай бежим? И Креслава с собой позовём. Манас молчал, перебегая с одного бледного озерца Сороки на другое, понимая, что не бежать ему от своей крови, что девица пребывает в слепом неведении, что страшится он той минуты, когда правда ей откроется: что они враги друг другу, что они брат и сестра… |