Книга Анчутка, страница 192 – Алексей Малых

Сороке хотелось, чтоб это длилось вечность. Нет, желание убежать никуда не делось. Просто раньше Сорока убегала, боясь за свою жизнь, и теперь оно, это желание, особо остро подпитываемое подслушанным разговором возле книговницы, который лишь крепче подстегнул к бегству, только усилилось, но от чего-то её теперь тянуло и остаться. Быть рядом с этим мужем, ощущать его, не оставить одного в трудности, укрепить.

Булатные глаза близились к Сороке. Они почти почернели от того, что зрачок расширился, вытеснив собой всю серость. Мирослав, не сдерживал более своего влечения к любимой, стремился коснуться Сороки своими губами, наконец подарить ей своё признание, и сорвать поцелуй с её пухлых губ, почувствовать ответ — ведь вчера на берегу она не отпрянула от невинного лобызания. Но нет. Вместо мягкости он ощутил на своих губах, готовых поглотить и отдаться без остатка, тонкие пальцы, сдерживающие сие стремление.

— Не следует этого делать, боярин, Мирослав Ольгович, — это высокопарное обращение ввело его в ступор — неужели он чересчур напорист, и Сорока пока не готова его принять?

Верно — он слишком поспешен — девица только что потеряла своего названного брата, а он так нагло хочет воспользоваться её слабостью. Мирослав даже укорился сим.

— Скоро твоё венчание с Любавой Позвиздовной, — Сорока поспешила напомнить боярину об этом, обуздывая его пылкость.

Мирослав хотел было что-то возразить, но пальцы Сороки, прижавшиеся ещё сильнее к его рту, не дали этого сделать. Он молчаливо вопрошал недоумевающим взглядом.

— Выслушай меня… Если я не скажу этого сейчас и проявлю слабость, то всю жизнь буду мучаться. Ты боярин, а я простая бродница. Не возражай против истины, — перебила его, лишь попытавшемуся что-то ответить. — Моя жизнь пустой шелест ветра, а ты властелин судеб. Наша любовь может погубить невинных людей этого города, сделать их бремя тяжконосимым до невозможности. И лишь ты способен предотвратить сие безумие… Твой отец совершенно прав… — Мирослав отпрянул. — Мы не можем быть вместе, а ты не должен думать только о себе.

— Он жесток по отношению к нам, — отрезал со злобной обидой на отца в голосе, и опустил глаза. — Он даже не попытался понять моих чувств, даже не допустил мысли, что может быть всё иначе. Он всё давно решил за меня, не спросив моего мнения, не учитывая моих желаний.

— Нет. Он дал тебе выбор. Ведь он намеренно пришёл к книговнице. Там он говорил нам обоим сразу. Он позволил нам самим решить, как поступить, — Сорока всегда видела лишь хорошее в людях, даже тогда она смогла распознать под грубой личиной непоколебимости наместника его сокровенный умысел, верно и по его указу вратники, при досмотре выходящих с подворья, её будто вовсе не видели. — Но мы не должны ради своих похотей лишить людей безмятежной жизни — на их долю и так выпадает много страданий и тягот. Мы не сможем обрести счастье, зная какой ценой оно взято — это непомерная плата.

Мирослав сидел повернувшись спиной к Сороке. Он прятал своё лицо не от обиды на её слова, а чтоб она не видела его глаза, тронутые слезой. Он тоже не хотел бы того, о чём говорила Сорока, и одновременно был томим жгучим желанием быть с ней вместе. Он стремился быть рядом с ней с самого первого их знакомства — совместная поездка на Буяне ему часто снилась по ночам, будоража разум, напрягая до нестерпимости его чресла. Он каждый день пытался к ней приблизиться — одаривание челядинок и сенных всякими безделицами уже даже вошло в привычку и совершенно были ему не в тягость, даже нравилось, когда они в благодарность с пущим рвением принимались за свои труды, а те только дивились эдакой бездумной щедрости и хозяйской доброте, покрывая славу боярина славословиями и здравницами (тост), подобно драгоценным каменьям в венце властелина. А эти премудрости житейские, изрекаемые ею время от времени, незримое сопереживание простому люду, самопожертвование, забота о других!