Книга Анчутка, страница 128 – Алексей Малых

— Ну-ну, — думая, что это пьяные бредни любого бранника, Евгения похлопала Олега по груди, как то делают матери, успокаивая своих детей, когда тем снятся страшные сны. — Ты боярин дюжий, не пристало вою ратному оплакивать своих супротивников…

— Ты не понимаешь, — промычал натужно и перехватив тонкую ладонь, затеребил её, словно пытался докричаться, объяснить всю важность его признания, его тягостную безмерность. Олег не мог более удержать в себе носимое, он желал излиться, облегчить свои терзания. — Я своего ближника убил…

— Кого это, позволь узнать, — в невинной улыбке дрогнули губы Евгении, недоверчиво слушавшей бражные бредни наместника.

— Позвизда… — лицо мужа всё изломалось, будто он не сказал, а выдернул из себя это слово, из своих глубин, и от боли душевной, наконец поделившись с кем-то невыносимым бременем, словно страшился этим признанием спугнуть Евгению, сжал крепче женскую ладонь.

— Что за нелепицу ты говоришь? — с лёгким усилием выпростав руку, приняла к себе, и поправила тонкое одеяло, прикрывая Олега. Заботливо склонившись над мужем, смахнула сбившиеся локоны с его лица. — Его и в городе нет, как ты мог его убить…

— Позвизд предал меня, — оправдывался тот, словно на исповеди, мучимый своей совестью, предостаточно изъев сам себя обидой на своего подвоеводу, что был слишком доверчив ему, злостью на того за вероломное коварство, и самое ужасное — личными сомнениями в правильности своих собственных деяний по отношению к Позвизду.

Будто в лихорадочном помешательстве наместник взревел, как раненный тур, замотал головой, что его русые волосы, до этого заботливо оправленные Евгенией, трепались по подушкам. Он успокоился, лишь когда молодая женщина, взяла его мохнатые щёки своими мягкими ладонями и удерживая большую, взъерошенную голову захватила его бражный взгляд своим нежным и всепонимающим.

— Он верный муж, хоть и честолюбивый. Он всегда служил тебе правдой, крест носит. Не мог он тебя предать. А вот ты напился до того, что твой разум сам на твоих ближников напраслину наводит.

— Властолюбец, обуреваемый гордыней! — не слушал вразумлений. — Он стал крайне разнуздан и чуя безнаказанность, задумал сотворить мерзкое предательство! — вдруг поднялся, усевшись на лавке и безумно выпучив глаза, выкрикнул размахивая руками, даже не заметив как саданул Евгению, что та, не отпрянь в сторону, верно растянулась бы на полу, полностью обездвиженная. — Клеветник и завистник! Он удумал написать князю жалобную грамоту с доносом на меня, что я присваиваю добро и тем наживаюсь чрезмерно, — с безысходностью, желая найти поддержки, уставился в нежно лицо Евгении, которая не обращая внимания на его безудержный нрав, выжидала, пока тот перестанет махать своими руками, не желая невзначай попасться под эти булавы второй раз.

Олег замолчал, но всё ещё яро пыхал, глядя на невозмутимую полюбовницу. Её глаза излучали безмятежность, они кстати всегда были таковыми, будто немного грустные и бесстрастно спокойные, большие, глубинные, схожие с небесным океаном во время затяжного дождя. Её алые губки-бантиком дрогнули, замерли на мгновение и растянулись, оголив ряд жемчужных зубов, а на щеках проступили задорные ямочки, от которых у Олега всегда занималось внутри. Вот и сейчас, воспалённый внутренним жаром, полянин начал затихать от разительной улыбки своей ненаглядной Евгеши, которая будоражила его и успокаивала одновременно.