Книга Счастье со вкусом полыни, страница 44 – Элеонора Гильм

— В роду Строгановых не бывало такого греха. – Отец хлопнул по столу, придавил ползучую грамотку. – И не будет!

— Я тому подтверждение. – Степан не стал удерживать непочтительную ухмылку, что рвалась, рвалась наружу – и черт с ним, отцовым гневом.

— Степан! За языком поганым следи! – Отец встал. Шумно отодвинул стул, тот поелозил по деревянным доскам с тоскливым скрипом. – И помни…

Часы немецкой работы пробили восемь раз. Молчание повисло меж отцом и сыном. Христос, распятый на позолоченном кресте, Иоанн Предтеча, Богородица, застывшие в скорбном порыве, череп, основание, что медленно крутилось – диковинные часы немецкой работы.

Зачем отцу такая жуткая вещица? Каждый скрип ее приближает к смерти. Череп ухмыляется над русской душой.

— Все твое благополучие, Степан, зиждется на семье. Ей ты обязан всем: портами этими красными, конем добрым, жемчужным ожерельем на кафтане, домом. Не пугаю тебя – по-хорошему говорю. Дочку – на воспитание в хорошую семью, знахарку… да куда угодно!

Максим Яковлевич глядел на поставцы со стеклянной посудой, не на сына. Иначе бы увидел, как сжался его левый кулак под шелковой рубахой, как судорога прошла по лицу, как напряглась шея. Как отцу объяснить то, что никогда он не поймет?

Ответа не требовалось. Отец вновь сел за стол, взял в руки недочитанную грамотку. Разговор с неслухом окончен.

Степан хотел было топнуть да сказать все, что в сердце накопилось: сколько ж можно сопли жевать! Нет больше мочи, будь она неладна, эта неволя…

— Батюшка, отпусти завтра на кулачные бои поглядеть. – Максимкин голос прервал тяжелые думы Степана.

Горница для учебной маеты располагалась над отцовыми покоями. Крутая лесенка с резными перилами вела наверх, к зубрежке и псалмам, к писанным на пергаменте и бумаге толстым, пахнущим пылью книгам – она же спускала страждущего вниз. Сейчас младший братец скакал по лестнице, как веселый воробышек, покидая обитель знаний. Следом шел учитель, степенно, грузно – хотя весу в его тощем теле взяться было неоткуда.

— Максим Яковлевич, сын ваш показал редкое, хм, прилежание. – Феоктист Ревяка не сказал «редкостное для него», но сие и так всем было ясно. – Читано было «Сказание об иконе Богоматери Владимирской».

— От Тимурки^[48] спасла. От Орды спасла. От казанцев спасла, – напевал Максимка и бегал вокруг стола. Немецкая вещица негодующе звякнула, зашаталась – чудом не упала, захваченная вихрем по имени Максимка.

— Довольно! Не мельтеши, сын. И не богохульствуй!

— Батюшка, видишь, какой я разумный да послушный. Ну отпусти! – Максимка обхватил за шею отца, повис на нем, мощном, скованном креслом – как птичка, опустившаяся на голову медведя.

Степан даже вздрогнул – он помыслить не мог такой вольности в обращении с отцом. Он ожидал громкого окрика или гневного взмаха рукой, а Максим Яковлевич и не думал кричать на младшенького.

— Поглядим… на службе сегодня будешь вести себя подобающе – отпущу.

— Ай да жизнь, ай да красота! – пропел Максимка и выбежал из отцовых покоев.

* * *

Младший брат дожидался Степана в темном переходе между отцовыми покоями. Он крутился на месте, постукивал по стене, щелкал пальцами – живчик, попрыгун.

Не сговариваясь, братья пошли в сад, в тот укромный уголок, где можно было отдохнуть от вездесущих дворовых, от Хрисогонки, тот вечно следил за всем происходившим в доме. Степан устроился на некоем подобии качели – доске, подвешенной к изогнутому стволу рябины. Максимка вытянулся прямо на свежей траве.