Книга Счастье со вкусом полыни, страница 17 – Элеонора Гильм

Другая бы, молодая да глупая, в словах мужских укор услыхала или намек, да Аксинья вдоволь наелась обещаний, знала им цену. Пропустила слова Степановы, будто не слышала.

— Хорошо, воля твоя. Ты позволишь Неждану жить у нас?

— Неждан? Да пусть живет малец, поди не объест.

Порой Усолка не промерзала до середины зимы. Так, тонким ледком покрывалась опасным, манким. Детвора норовила побегать по нему. Да ледок не выдерживал – и озорник нырял в эту ледяную воду. Разговор со Степаном – словно хождение по льду Усолки. Никогда не знаешь – пройдешь иль провалишься в обиталище сонных рыб.

* * *

Аксинья бережно разложила на сундуке Вертоград – старый лечебник, доставшийся от Глафиры. Страницы потемнели от времени, кое-где мыши погрызли углы, не заботясь о том, что книга драгоценна. Телячья кожа, защищавшая лечебник от времени, стала основой для похлебки: в смутные время Аксинья выварила все съедобное. Но снадобья, бесчисленные советы монахов, травников разных стран и народов остались нетронутыми.

Свеча плавилась, время текло незаметно. Аксинья устала разбирать убористые строки с прихотливыми буквицами: она искала средство, что принесло бы облегчение Малому.

— Пей, золотко мое, пей! – Ложечкой вливала в обметенные потрескавшиеся губы отвар, темный, горький, словно судьба мальчишки.

— Не жилец он, Аксинья, оставь в покое. Попа надобно звать, а не снадобья ведрами вливать.

— Потеха, не ворчи под ухо.

Старик крякнул недовольно. Неждан устроился на лавке рядом с Малым, гладил того по холодной руке, вздыхал и смотрел на Аксинью с надеждой. Потом забывался, принимался что-то лопотать, неразборчиво петь. Она лишь улыбалась: хворый был в том состоянии, когда разговоры да смех не мешают, а могут стать той ниточкой, что вернет в мир живых.

Малой заворочался, зашептал какой-то вздор, махнул резко рукой да выбил из рук Аксиньи плошку с отваром. Трава намочила светло-лазоревый подол, плошка укатилась под лавку, самой знахарке хотелось лишь залезть в дальний уголок и реветь, утирая слезы рукавом.

— Молодой да крепкий. Борись с хворью, сражайся с ней, – с неожиданным гневом выговаривала она парнишке. Темные полукружья под глазами, заострившийся нос – Малому становилось хуже с каждым днем.

Берлога Потехи из захламленного жилища одинокого старика превратилась в самое оживленное место дома. Аксинья приходила несколько раз в день с новыми снадобьями и мазями, ее знахарское сердце не могло поверить в тщетность усилий. Следом стала прибегать Нютка: Малой, почти ровесник, вызывал у нее жгучее любопытство.

— Матушка, он умрет? – спрашивала Нютка с сожалением. – Могли бы по двору бегать да играть в салки… А так и не узнаю его.

— Нюта, он стоит на границе меж жизнью и смертью, а ты про забавы думаешь! – Ребячливые слова Нюты порой раздражали Аксинью до крайности.

Нютка фыркнула и выскочила из клети.

Дочь не желала набираться разума, житейские и знахарские секреты, что мать пыталась передать, ее не занимали. Песни, затейливые рассказы служилых, детские игры, наряды, отцова любовь – вот и весь скудный круг дочкиных дел и потешек.

— Потеха, что ж я не так делаю? – Никому, кроме доброго старика, Аксинья не смогла бы задать этот вопрос – уста бы не вымолвили такого.

— Ты, сама знаешь, умница да разумница. Ничего худого ты не делаешь, окромя того… – Потеха натолкнулся на растерянный взор Аксиньи, и последние слова утонули в его беззубом рту. – Разные вы с дочкой птицы, в этом весь сказ. Ты – мудрая да рассудительная ночная птица, меру знаешь, но когти да клюв острые, в гневе необузданна. А она у тебя – птичка утренняя, певчая, щебетать любит, по веткам порхать, от тягот бежит, да не ведает…