Книга Счастье со вкусом полыни, страница 123 – Элеонора Гильм

От криков нельзя было скрыться, они проникали и в подклет, и в теплый хлев, и на чердак. Анна, отчего-то возомнившая себя главной, выгнала Лукерью прочь из мыльни. И выгнала обидными словами, точно приблудную.

Лукерья знала за собой грех: обуреваемая гордыней, сулила худое Аксинье, завидовала, черномыслила. За два дня и одну ночь покаялась во всем, молилась за Аксинью и дитя ее – и родная сестра не молилась бы жарче.

Горбатая повитуха оказалась бессильна: ходила вокруг роженицы, вытирала пот со лба, вливала отвары – из трав, взятых в Аксиньином сундуке, горестно трясла горбом. Даже сказать, калечная, не могла: когда же закончится великая мука и смерть отпустит роженицу. Аксинья вопила, а потом впала в забытье. И лик ее был страшен…

Лукерья поняла, что слезы катятся по лицу, и опустилась на холодный пол и вновь вознесла горячую молитву Богородице.

— Что с ней? Помирает? – Третьяк стоял на пороге ее горницы.

Лукерья испугалась, увидев мужика, а потом поняла, что горячий румянец согрел ее мокрое, заплаканное лицо.

— Отчего плачешь? – спросил он иначе, мягко, и во взгляде было что-то знакомое, сладкое, то, чего она ждала.

— Худо ей. – Лукаша встала с колен, отряхнула мятый подол. – Молись, Третьяк. Как и все мы молимся.

Мужик, узкогубый, неприятный, с обветренным грубым лицом, всегда и пугал, и притягивал. Он не смел глядеть на чужую жену, смирял дерзкий язык – Лукерья слышала, какие знал заковыристые ругательства – и благоговел перед ней.

— Хорошо. – Поклонился и похромал прочь.

— Третьяк… – Мужик остановился в узких темных сенях и наконец поднял глаза. Да лучше бы того не делал. – Хозяин сильно огорчится, ежели она… она… сам знаешь.

— Вам, бабам, лучше знать. – Ухмылка перекосила лицо. – Да только что ни делается, к лучшему.

— Ты о чем?

Третьяк поклонился еще раз и оставил вопрос без ответа. Лукерье отчего-то захотелось его догнать, узнать, расспросить. Уже выскочила из горницы, пошла по сеням, да шаг ее замедлился.

«Что ж я делаю?» – билась бабочкой мысль.

Платок упал с плеч, она наклонилась и заревела громко, да не об Аксинье.

* * *

Звенели бубенцы, долго, бесконечно долго. И скоро показались колымаги, телеги – убранные цветами и лентами, звонко кричавшие десятками глоток: «Славим молодых!»

Высокий крепкий молодец в алом кафтане вышел и помог невесте спуститься с золоченой колымаги. Та радостно льнула к нему, уцепилась за руку и не отпускала. Убрать окаянную, оттащить в овраг, сорвать венец с головы…

Да в чем же виновата она, молодая, глупая девка? Все богач, охальник, словоблуд – обманул.

— Степан! Степан!

Звала, да только он не слышал и вел в хоромы свои молодую жену, позабыв о блуднице. Она кричала и плакала, и гости все исчезли в доме. А когда Аксинья пошла вслед за ними, то уперлась в закрытые ворота. Крикнула дико и взмыла в воздух, точно всю жизнь так могла.

Билось в голове: «Знала я, знала, предаст меня Степушка».

Она летала над Солью Камской, и руки обратились в крылья, и кожа обрела легкость и покрылась перьями. Красота города на миг отвлекла от горя: золотились купола храмов, торчали вверх птичьими головами башни, синела Усолка.

Но вспомнила Аксинья про дочку. Покружилась над улицей, радуясь новому обличью, подивилась, как чудно все сверху. И опустилась возле окошка.