Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
На свет вышла та, что испугала молодуху, и Аксинья насилу сдержала вскрик. * * * Природа иль людская ненависть сотворила подобное, они разгадать не могли. Сгорбленный стан, лохматые брови и взгляд исподлобья – неизвестная казалась старухой, хотя, приглядевшись, Аксинья решила, что они ровесницы. Горбунья встретилась в темных сенях с Анной Рыжей, когда та пошла за теплой водицей. Не попытавшись успокоить молодуху, объяснить загадочное свое появление, она прошла мимо, точно не слышала воплей. — Ты откуда взялась здесь? — Кто ты? Служанка? Аксинья и Анна без толку задавали вопросы. И силились понять: откуда в пустом доме взялась баба? — Может, отправить ее восвояси? Вдруг что задумала? – предложила Лукерья. Горбунья не отвечала, только расправляла истрепанный подол. Ее оставили в доме, в клетушке с тощим тюфяком – где, по видимости, она спала и прошлой ночью. Утром Третьяк объяснил появление загадочной горбуньи. Степан поручил ему найти добрую, проверенную, неболтливую повитуху. И лучшего варианта было не найти. В Соли Камской поговаривали, что горбунью наказали бесы за своеволие и гордыню, сломали ей спину и отрезали язык. — Люди всякое мелют – не переслушать, – хмыкнула Аксинья. А Третьяк разошелся не на шутку, рассказывая о злоключениях Горбуньи – так и звали ее, не удосужившись выяснить имя. — Ежели все говорят – значит, правда, – сказала Лукерья. Она внимала Третьяку, точно речи его имели цену. — И зачем же повитуху с дурной славой ко мне привел? – спросила Аксинья серьезно, в гортани утаив бабий смех. — Так я что решил, – ухмыльнулся мужик, без утайки глядя на Аксиньин живот, что нахально выпирал под широкой душегреей. – Две… – он закашлял какое-то пакостное слово, – общий язык всегда найдут. — По бабьим делам ты мастер, – ответила Аксинья. Больше к тому не возвращались. Горбунья оказалась кроткой, работящей, все понимала, да только не говорила. Аксинья ведала: порой рождается дитя с таким недугом, и спасения не сыскать. * * * Рождество 1617 года выдалось тягостным и мрачным. Ляшеский царевич Владислав без боя взял Дорогобуж. Воевода, прельщенный его грамоткой, открыл ворота лжецарю московскому[90], презрел клятву Михаилу Федоровичу. Сдалась ворогу и Вязьма. Воры атамана Лисовского, точно бесы, носились по западной окраине, захватили Мещовск и Козельск. Тревога пошла по земле русской. Твердили старики: Господи, помоги, опять Смута идет. И самозванцы огнем и мечом терзают Отчизну. Ревели бабы. Сам Государь, сказывали, в начале осени заперся в покоях с боярами и думу великую держал. — Ты рожу-то не криви. – Отец взял резкий тон. Степан знал за ним привычку: ежели так говорит, переживает за исход дела. – В обозе, мож, спасение государства и царя… И выгода наша, – продолжил, точно боялся, что сын заподозрит его в излишней заботе о земле русской, – будет в том. И аглицкий король, и шах персидский помогли деньгами. А мы что ж, всегда готовы услужить. Отец долго разглагольствовал о важности груза, который Степану надлежало доставить в Москву, о будущности государства российского, о жадности и вероломстве ляхов. От дел государственных он перешел к делам семейным, и сын вновь слышал одно и то же. — Подведешь меня – Бог накажет. Надобно породниться нам с купцом тем. Максимка зелен еще, Ямской стар. Ты тоже не молод, однако ж старый конь борозды не испортит. – Он дробно засмеялся, а Степан оторопел. Подобных вольностей отец раньше себе не позволял. – Обозы приведешь в Первопрестольную, потом к Болотникову – отдашь под роспись, чтоб дьяки все, слышишь, все учли. И сразу к Осипу Козырю на поклон. Да… |