Книга Ведьмины тропы, страница 82 – Элеонора Гильм

Чудо, а не дитя.

Никаких капризов, баловства, надутых губ, опрокинутых кувшинов – Анна довольно намучилась с сыном, чтобы не ценить Феодорино спокойствие. Но порой хотелось прикрикнуть на девчушку: «Засмейся, побегай по берегу с Антошкой. Когда ж баловаться да смеяться, как не в детстве?» Она хвалила девчушку, наряжала ее не хуже, чем мать, и вечером расчесывала светлые, чуть вьющиеся волосы, целовала в лоб, пела колыбельную, когда Антошка видел десятый сон.

И любовь к чужой дочке вплеталась в общее довольство жизнью. Сейчас Анне всякая работа приносила удовольствие: руки скребли, стряпали, мыли детей, вываривали щелок, а на устах цвела улыбка. Ушли в прошлое маетные думы о вдовстве, о любимом висельнике, о неприкаянной жизни…

Анна чистила песком котлы да горшки и не сразу услышала тоненький голосок.

— Матушка, мокро мне… – Возле крепких ножек растекалась лужица.

— Ох, Феодорушка, – выдохнула и взяла на руки девчушку, прижала, не боясь выпачкаться.

Только стащив одежу и переодев в сухое, напоив теплым отваром, поняла: чужая дочь звала ее матерью. Чувство вины, нечаянное, незваное, затопило душу, забурлило на веках, сжало пальцы с обломанными ногтями. Не сожгли знахарку, пощадили да отправили в темный скит. Что с Аксиньей, неведомо. Может, голодом морят. Может, на шею ярмо повешали…

Тягостно.

Анна быстро прочитала молитву и оставила перед образами Феодорушку повторять «Отче наш». Девчушка бормотала слово в слово:

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Господь услышит слова, произнесенные невинным существом, и освободит ту, что не сделала ничего худого. Анна погладила светлую головенку, и совесть уколола ее под левую лопатку: словно решила, что и взаправду у нее двое детей, сынок и дочка.

Вечером Анна сбивчиво говорила о том жениху и слушала утешения, ловила жаркий шепот в своем правом ухе. И поворачивалась левым – лишь бы Витька Кудымов не прекращал говорить.

Отчего она не послушалась бабку и выбрала такие туфли? Бархатные, обшитые жемчугом, выложенные золотой нитью да с каблуками в четыре вершка – и воробышек пролетит, и ворона проскочит.

Шла, и ноги дрожали. Всякий раз думала: упаду людям на смех. Невеста – а на ногах не держится. Да и так смех один…

Длинный, расшитый каменьями подол подметал пол, цеплялся за каблуки, негодующе трещал всякий раз, но держался. Богатая кика^[64] давила на лоб, больно! Даже низки били по шее, точно наказывали за что-то. Да разве ж виновата?

Жених шел рядом и, кажется, даже пытался супротив обычая держать ее за локоть, когда она шаталась на каблуках, но Перпетуя отдергивала руку, точно от беса.

Путь от церковных дверей до аналоя, устланный красным бархатом, мелькал перед ней – густое покрывало превращало все в марево. Рядом подруги. Да какие подруги – дочери отцовых друзей, не знает их толком.

Отец где-то рядом, молится за нее… Гости, сколько ж их здесь, в церкви, страх! Скорее бы все закончилось, скорей, скорей.

Перпетуя подняла глаза – не на жениха, на любимого родителя. Какое счастье Бог ей послал: пылинки сдувал, оберегал. Зачем замуж? За кого замуж? Защипало глаза от жалости к себе горемычной, к отцу, но она удержала капель соленую. Негоже сейчас, потом будет времени вдосталь…

И зычно говорил священник, и держали над невестой и женихом венцы. Смачивались губы в чаше.