Книга Ведьмины тропы, страница 122 – Элеонора Гильм

— Я черным птицам хочу отплатить.

Ванька выпрямился во весь рост – чуть пониже Степана, на вершок. И что-то в его глазах мелькнуло знакомое, горькое, что решил узнать сам, за что Ванька невзлюбил черных птиц.

* * *

— Сего ради к Тебе прибегаем, яко к несомненней и скорей Заступнице нашей.

Малая икона, закопченная, а Богоматерь глядит ласково. Все понимает, обо всем ведает. Мать, народившая сына после многих лет ожидания. Добрая, мудрая, оплакала его и обрела в Воскрешении вновь.

Не просила Аксинья уже совета и заступничества. Как Матери слушать ее словеса? Да не те, что шепчут иссохшие губы, а те, что в сердце клубятся.

Знахарка, травница, кудесница… сколько лет она шептала заговоры, останавливала кровь. Знала, о чем надобно не знать.

Сколько лет ходила ведьмиными тропами, рвала папоротник, мнила себя выше да умнее других, помогала людям в горестях и слабостях, исполненная гордыни. Отчего думала, что бич возмездия не хлестнет по спине, не настигнет ее?

Ужели думала, обманет судьбу?

Ужели думала, благодарность спасенных да излеченных переборет людское зло?

Ужели думала, что Степанова любовь защитит ее? Что дочки-голубки отведут несчастья?

И сейчас игуменья – по своей воле иль исполняя веление кого-то, наделенного большей властью, – решила срезать Аксиньины темные волосы, облачить ее в черную одежду и запереть в келье с веретеном на всю жизнь… Да сколько ее осталось? «Год, три, пять», – считала Аксинья, закручивая нить. И сама не могла уследить за своими мыслями.

Одного хотела – вырваться отсюда, белой птицей полететь в родную Соль Камскую, смеяться с дочками. И кто-то защебетал ей в ответ. Аксинья подошла к мутному оконцу, услышала птаху и запела ей:

Повторила – и тут же пронзила ее мысль: не вызволит.

* * *

Ежели молодой стан, так и пред аналоем склониться просто, да хоть в хребте переломиться. А ежели года твои немалы, спина застужена в сырой темнице да пожжена в застенках острога – тягостно.

Круглое веснушчатое лицо плыло где-то рядом. Жаль, не дозволено матушке Анастасии исповедать и отпускать грехи, вот была бы рада… Для таинств молодой духовник приставлен к обители.

Губы Аксиньи коснулись креста и Евангелия. Надобно прогнать суетные мысли. Но все ж она молчала, придавленная не тонкой епитрахилью^[99], а словом тихим «постриг».

— Сказывай.

Голос у нового духовника смешной, мальчишечий, звонкий. В сыновья годится, немногим старше Нютки.

О чем сказывать? За столько годков нагрешила, набедокурила, напакостила по дням и ночам бесчисленным. Блуд был и волхование. И памятозлобие, и гнев, и гордость, и лень.

Не сосчитать, не вычерпать.

Нагрешила… Да только и добро творила искренно. Любила Степку да дочек своих, родичей, близких – всех и не упомнить, не перебрать сейчас. Только не это надобно духовнику, отцу.

Надобно ему сейчас грехи ее увидать. Отпущение их…

А постриг… Для чего постриг?

От волос ее избавить? Кому они надобны?

От близких укрыть да любимых?

Для чего?

Над стенами пролечу. Под землей уползу. Пустите, выпустите!

Аксинья слышала под епитрахилью свои путаные ответы. Какие ответы? Ничего ведь не говорила, все думала про грехи да любовь к ближним и даль- ним.