Книга Рябиновый берег, страница 50 – Элеонора Гильм

Уже третий день братцы приходили домой затемно, валились на лавки без сил. Десятник углядел, что одна из стен острожка покосилась. То ли подгнили бревна у основания, то ли древоточцы отобедали тыном, но все казаки не покладая рук разбирали стену, чтобы тут же возвести ее заново, не оставить острожек без защиты.

Железная оковка безо всяких усилий соскребала снежный накат. Сусанна разгорячилась от работы, сдвинула колпак, расстегнула кожух. Где ж тот мороз? Нипочем он красной девице.

Верно ли Нютка пела, неведомо. Уж сколько времени прошло, как была она на супрядках, женских сборищах, где вспоминали старинные напевы, где старые рассказывали малым.

— Звери дикие, – повторила она громко. А лоток проворно отскребал снег.

— Оставь, Ромаха завтра почистит, – раздалось прямо за ее спиной.

Нютка вздрогнула, выронила лоток. Тот со стуком упал, пребольно ударив черенком под коленку.

Пока она, тихонько постанывая, поднимала лоток, Синяя Спина зашел в избу, громко хлопнул дверью.

— Не зря пела про зверей, – пробормотала Нютка.

Тот вечер тянулся долго.

Каша была давно съедена. Одна из лучин прогорела, Нютка поставила в светец новую – она тухла. Нютка вновь и вновь подносила ее к соседке. Синяя Спина, прошептав сквозь зубы «безрукая», подошел, мягко отпихнул ее в сторону. И в его крупных, потемневших от пороха руках послушная лучина зажглась.

Нютка стояла рядом, глядела на его обтянутую рубахой спину, на стриженый затылок, на серебряную цепь-гайтану, что виднелась из-под ворота.

— Чего зыришь? – Он резко поворотился, будто ощутив затылком ее неуместное любопытство.

И сразу стал виден левый калечный глаз, шрам через всю щеку, что обращал видного парня в чудище. Лицо его, освещенное лучинами, казалось еще уродливей обычного.

— Я… не… – Нютка не знала, что и сказать ему, как выразить все бурлившее в ней, особливо после долгих разговоров с Домной. – Вовсе не…

Смешалась, потеряв все надуманное, все колкие вопросы и жалобы и вечную просьбу свою: «Отпусти к родителям». Все забыла.

Здоровый глаз, серый, лучистый, будто бы видел ее насквозь, со всеми ее глупостями и надеждами. Петр скривил обветренные губы – над ней, что ль, смеется? Русые усы, короткие, когда и стрижет, неведомо. Упрямый подбородок – матушка бы сказала, что у Нютки такой же. Крепкая шея, словно бы загорелая – а ведь когда лето было-то, как давно. Прямо перед глазами ее – подбородок, покрытый короткой русой порослью, она казалась мягкой, а не жесткой, как у отца.

И Нютке захотелось проверить, так ли это.

Она подняла уже руку, не думая, надобно ли совершать такое. И поняла, что Синяя Спина, Страхолюд, коего она боялась, от кого бежала, уже опередил ее.

Ни словечка не сказал, не попросил дозволения – должен ли это делать тот, кто купил девку? Просто прижался горячими сухими губами к Нюткиным, не ласково – грубо, словно наказывал за песню про прекрасную девицу и зверя.

А она-то! Нет чтобы отпрянуть, убежать, укусить охальника… Сначала замерла, испугавшись настойчивой силы. А потом, когда губы его вновь и вновь покусывали ее, когда по коже побежали какие-то горячие токи, когда задышала так, будто на гору бежала, тогда глупая Нютка ответила чудищу, губами охватила его обветренную губу, дотронулась пальцем до русой бородки. И верно, та оказалась мягкой.